Type of the modern! emblem of motion and power! pulse of the continent!
For once, come serve the Muse, and merge in verse, even as here I see thee, With storm, and buffeting gusts of wind, and falling snow;
By day, thy warning, ringing bell to sound its notes,
By night, thy silent signal lamps to swing.
Fierce-throated beauty!
Roll through my chant, with all thy lawless music! thy swinging lamps at night; Thy piercing, madly-whistled laughter! thy echoes, rumbling like an earthquake, rousing all!
Law of thyself complete, thine own track firmly holding;
(No sweetness debonair of tearful harp or glib piano thine,)
Thy trills of shrieks by rocks and hills return'd,
Launch'd o'er the prairies wide - across the lakes,
To the free skies, unpent, and glad, and strong.
Весь вечер, просидел, думая о том, зачем в пятницу я еду в Москву. Не нашел никаких рациональных объяснений. Иррациональных, впрочем, тоже. Москве и без меня прекрасно; и мне прекрасно без Москвы. (Но в своем сердце я, конечно, как и положено, храню о ней самые лучшие воспоминания.)
Когда существуешь и в то же время не существуешь, оказываешься в своего рода либидиозном пространстве, ведь либидо тоже, как известно, существует и одновременно не существует. Время от времени узнаешь, как все тебя любят. Так отрадно знать, что тебя любят! Покойников (которые тоже
В последнее время я часто вспоминаю одну сцену из детства. Мне было, наверное, 10 лет, и я проводил новогоднюю ночь у бабушки и ее мужа; тогда они уже собирались разводиться, и поэтому мы спали в разных комнатах: я в одной постели с бабушкой, Виктор Федорович в другой комнате (однажды Виктор Федорович, он работал мясником в универмаге на Таганке, принес бабушке трех живых осетров, завернутых в газету, мы наполнили ванную водой и пустили туда осетров, и они жили там неделю, плавали от одного края ванной до другого, я кормил их белым хлебом, потом этих осетров приготовили, я помню, как голова одного, к которому я привязался больше всего (сейчас я уже, конечно, не знаю, как отличал его от остальных), открывала рот на сковородке; однажды много лет спустя я читал Хандке, и там мать героя (она потом потравилась снотворными таблетками и лежала в гробу мертвая, с вздутым животом) разделывала карася, и карась блестел на солнце серебристой чешуей, и я вспомнил о тех осетрах — они были черные с черными блестящими глазами). И бабушку во сне начало рвать. В ту новогоднюю ночь у бабушки пошли камни из почек. Я помню заблеванную кровать. Мне было очень страшно.
(Когда я сижу на порносайтах и дрочу на порнозвезд, я, конечно, думаю о том, что интернет — это и есть мировое либидо (эротосфера Земли)).
Сегодня я ходил на Цюрихберг к старухе-родственнице Гофмансталя. По дороге, конечно, опять заблудился, хотя хорошо знаю путь. Когда я бродил в темноте по Цюрихбергу, с букетиком роз, я думал о том, что у меня много знакомых стариков. Иногда кажется, что среди моих знакомых стариков больше, чем всех остальных. Иногда мне интересно разговаривать со стариками, обычно — скучно. Со стариками интересно потому, что старость — это опыт, которого у тебя может не быть; и потому что старость, наверное, это всегда старость других; кажется, ты начинаешь понимать, что становишься старым по тому, как тебя воспринимают другие, хотя я еще не знаю.
Майя сказала сегодня, что в Цюрихе трудно достать хороший чай; еще она сказала, что многие думают, что с возрастом человек мудреет, а на самом деле, чаще всего, это не так.
Еще думал (заглядывая в большие окна цюрихбергских домов) о том, что люди, вещи кажутся очень привлекательными, если их от тебя отделяет стекло; они кажутся лучше, чем есть на самом деле. Когда сидишь в кафе и разглядываешь в большие окна прохожих — все прохожие такие красивые!
Впрочем, это известно со времен романтиков: стекло — эротизирующий фактор. Все оттого, что хорошее прозрачное стекло изначально было очень дорогим.
Первый имейл, который получил сегодня утром, начинался словами: Вчера вечером, лежа в постели, думал про тебя.
Заканчивался он, впрочем, так: мой друг — католик, но из-за того, что Папа Римский преследует гомосексуалистов, он перестал ходить в церковь.
Живя в стране неверных, он чистосердечно принял и провозгласил свою приверженность к Единобожию, содержащуюся в шахаде, и подтвердил, что нет Бога, кроме Единого Аллаха, и что Мухаммад (соллаллаху алейхи ва саллям) — Пророк Его.
Не получив должного наставления в Саляте, Закяте, Сауме и Хадже, он все же с гордостью и глубоким чувством использовал единственную представившуюся ему возможность присутствовать на Джамаате.
В этом и других своих поступках он признавал Ислам своей верой.
