В канун Нового года бабушка, охая, рассказала о том, какая страшная судьба постигла одну ее бывшую соседку. Эта соседка больше других и в любую погоду сидела на скамейке у подъезда, смотрела, кто в него входит и кто выходит, и когда, и какие подъезжают машины, и поэтому была в курсе всего, что происходит в доме; и бабушка, бывшая управдом, ей звонила и тоже все знала, даже уже живя на другом конце города. За четыре дня до праздника бабушка решила ей позвонить, поздравить с праздником и заодно разузнать все новости за последнее время. Не дозвонившись, бабушка набрала номер другой своей бывшей подруги-соседки, которая тоже, в принципе, знает все, что происходит в доме, но не совсем все, потому что она круглый год занимается консервированием и вязанием и у подъезда сидит реже, в основном весной, когда консервировать почти нечего, или осенью, когда ей очень нужны пустые стеклянные банки, про которые она спрашивает у всех проходящих мимо жильцов. И вот бабушка позвонила этой другой подруге, и та ее ошарашила, сказав, что
Не сожгли, а кремировали, сказала моя мать.
Ну какая разница, парировала бабушка, мораль истории от этого не меняется.
Ну а я подумал: а у этой истории имеется мораль?
Когда я ранним утром первого января возвращался домой от друзей и зашел в магазин, то там весь персонал возбужденно обсуждал праздничное происшествие: за полчаса до Нового года на стоянке у магазина зарезали человека, правда не насмерть, а почти что насмерть. Охранник был возбужденным, а может, просто пьяным; попивая шампанское из бутылки, он советовал покупателям пойти посмотреть на лужи крови на стоянке перед магазином. Я, как покупатель, пошел и посмотрел.
В молодые годы меня очень занимали тоскливые ландшафты немецких шахтерских городов.
В приступе человеколюбия соорудил кормушку для птиц, наполнил ее овсяными хлопьями, гречкой и пшеном и повесил на балконе и утром почти час наблюдал за жизнью животных. Исключительное удовольствие. У них почти все как у людей. Прилетал даже снегирь, настоящий, с розовым брюшком.
Потом обедали с матерью. За обедом она рассказала мне о том, что в новогоднюю ночь у одной ее подруги умерла любимая болонка, долгие годы страдавшая диабетом; я подумал о стихотворении
Покупали с Денисом учебники для его сессии. В книжном магазине принес показать ему вышедшую недавно книгу со своим предисловием. Он повертел ее в руках, посмотрел на название, на цену и пробурчал: а у нас разве есть такая в списке?
Был в РГБ. Там ничего не изменилось. Мне все время кажется, что это очень темное место, я почему-то уверен, что там, в грязных туалетах, младшие научные сотрудники, бедные студенты, книжные крысы и прочая интеллигенция в растянутых свитерах, пахнущих потом, кошачьей мочой и табаком, тайно предается сексуальным утехам. Они оставляют на зеленом сукне столов в огромном читальном зале свои мудреные книги со схемами и чертежами, бродят между каталогов, выискивая друг друга, условными знаками и полунамеками договариваются о встрече, а затем, обуреваемые похотью, неслышными шагами спускаются вниз по натертым до блеска деревянным лестницам, запираются по двое в кабинках, или, если им не получается никого найти, онанируют в одиночестве, возбужденные флюидами знаний, разлитыми в воздухе главной библиотеки страны.
«Никогда человек не делается так способен к принятию истины, как в грустном, страдательном расположении духа. Тут в грусти отзывается вечность, закованная в конечное, в грусти — самое высокое проявление божественности человека. Но грусть должна быть сознательная, и тогда она превратится в блаженство. Она только для того страшна, кто не жил духовно, кто не знаком еще с небом. Кто не страдал, тот не может истинно любить, потому что страдание есть освобождение человека от внешних ожиданий, от привязанности своей к инстинктивным, бессознательным наслаждениям. Итак, кто не страдал, тот не свободен, а без свободы нет любви, а без любви нет счастья, блаженства».
(
