В метро одному опившемуся пива молодому человеку стало плохо. Он сидел на полу, начал блевать, терять сознание и запрокидывать голову, и, казалось, вот-вот захлебнется своей рвотой. Литровую пластмассовую бутылку с пивом, впрочем, он из рук не выпускал, держал мертвой хваткой. В вагоне была щуплая женщина кавказской наружности, скорее всего армянка, средних лет, в вечернем платье — наверное, возвращалась из театра. Наверное, врач. Она самоотверженно и по-деловому начала приводить парня в чувство. И даже отерла ему лицо от блевотины носовым платком, который достала из своей сумочки. Разумеется, что когда любитель пива пришел в себя и откашлялся, его первыми словами было: убери от меня свои руки, черножопая сука.
Я проживаю свою жизнь:
Катались вечером с Денисом по парку на велосипеде. Велосипед был один, и катались мы на нем по очереди. И каждый, в общем-то, наслаждался своим вечерним одиночеством сам по себе.
Хочу купить себе трость. С ней удобно медленно ходить по улицам. Ее можно вертеть в руках, когда хорошее настроение. По набалдашнику можно постукивать пальцами, когда сильно нервничаешь.
А еще тростью можно поколачивать нерадивых студентов.
«Чем у Э. По гротеск отличается от арабеска? Не знаю. Читала произведения: 1. "Золотой жук" (о золотом жуке с помощью которого был найден клад, когда его опустили в глазницу черепа). 2. "Убийство на улице морга" — о обезьяне, убившей мать и дочь, расследование этого убийства 2‑мя друзьями. 3. "Заживо погребенные" повествование о литоргических снах, когда хоронили людей, кого то удалось спасти, кого то нет, но все были найдены. 4. "Падение дома Ашеров", в котором брат хоронит сестру с другом, а она была еще живой. Падение дома от трещины».
Один мой коллега говорит: в конце семестра это полная жуть, студенты нас ненавидят, кругом сглаз, порча и вообще абсолютный негатив.
Бабушка поставила себе разогревать ужин, но засмотрелась сериалом и сожгла сковородку. Отец спрашивает ее, все ли у нее в порядке с головой.
Вечером
В последний раз я прилюдно целовался в публичных местах лет семь назад, в метрополитене. Со своей бывшей подружкой. Целование продолжалось, кажется, минут сорок или около того. Мне было очень противно, но я, существо, кроме прочего, мягкотелое и вежливое, тогда еще не мог сказать ей: хорош слюнявиться, пошла вон! Не умел я тогда и ловко втолкнуть ее в открытые двери подошедшего вагона с лицом, выражающим безмерную скорбь от расставания, — подобный трюк я научился проделывать лишь несколько месяцев спустя, когда целоваться в метро стало совсем невмоготу, тем более, что давать она была согласна только после свадьбы. Но в тот вечер от нескончаемых подземных ласк меня избавил репетитор. Он внезапно появился из-за колонны и сказал: хватить уже сосаться! Я тут уже полчаса стою, за вами наблюдаю, не оторваться, а мне, между прочим, пора домой.
Хотя, если подумать, заброшенные углы Строгинского парка в одиннадцать часов вечера в будний день не очень тянут на публичное место. Зато вовсю заливались соловьи, и утки шумно шлепались на воду откуда-то сверху. И вдалеке, на противоположном берегу, прямо как в любовном романе, горел костер.
Вечером не пошел от метро пешком, а проехал пару остановок в троллейбусе. Ловил не себе взгляды одного молодого человека. А потом, оказалось, он живет в моем доме. И мы ехали в одном лифте и улыбались друг другу. Я вообще-то еле сдерживал смех, потому что он поначалу очень даже сконфузился и оттого не мог найти кнопку моего этажа. Выходя, пожелал ему спокойной ночи.
Когда в дождь гуляешь по парку, слышно как капли стучат по листве.
Марат Сафин играл сегодня свой матч на открытом первенстве Франции. В пятом сете хорошо сыграл один мяч и, вполне довольный собой, снял шорты и показал то ли сопернику, то ли судье голую задницу. Конечно, кроме судьи и соперника эту задницу увидела тысяча зрителей на стадионе имени Сюзан Ленглен (французские девушки визжали от восторга Safin! Safin!) и миллионы телезрителей. И я тоже видел. Замечательная задница. J'adore Marat Safin!
Если в вагоне поезда в метро вместе со мной едут еще 99 человек, то среди них вроде бы должно быть, по меньшей мере, еще 7–9 гомосексуалистов. И вот думается, что если истребить 10 гомосексуалистов, то ведь по большому счету мало что изменится. И даже мир (наверняка) не станет от этого лучше. А вот если внезапно исчезнет 90 гетеросексуальных процентов населения, то в метро будет, конечно, посвободней.
