Когда муж моей двоюродной сестры еще работал следователем, он вел одно дело, суть которого была в том, что мужчина вырезал всю свою семью из-за пачки макарон. Макароны боялись, что их сварят и съедят, завладели сознанием мужчины и приказали ему зарезать своих родственников. Дело было долгим, муж сестры привозил из своего Кемерово бумаги в Москву, в генпрокуратуру, ночевал у нас. Однажды я заглянул в папку с материалами дела, которую он привез с собой. Было очень интересно, фотографии и описания места преступления. Заключение судмедэкспертизы. И самое главное — фотография пачки макарон. (Их так и не сварили.)
Бабушка сидит на стуле на кухне и все время повторяет, тяжело вздыхая: Бедная старушка… бедная старушка… ах, бедная старушка!
Мать спрашивает: Кто это бедная старушка?
— Ну ты что, глупая что ли, не понимаешь, это я — бедная старушка!
— Это еще почему?
— Ну как же! Молодость так быстро пролетела: вчера еще молодая была, а скоро уже 75! Бедная старушка!
Породистые дети прекрасны.
По радио сказали, что у психически нездоровых людей с 14 марта начинается период обострений, а я‑то думаю, почему мне пиздец как плохо.
Не мог не купить себе летний пиджак бледно-зеленого карамельно-мятного цвета. Подумал, что надо соответствовать амплуа — амплуа плесени.
Много милиционеров на московских улицах. Милиционеры, играющие в снежки.
Милиционеры, братающиеся с пьяненькой шпаной у входа в метро. Кажется, они даже пиво пили из одной бутылки все вместе.
Милиционеры, гоняющие бабушку-торговку газетами в метро.
Интересно, можно ли есть в пост лягушачьи лапки?
Вот привлекательный для любителей шизофреников ход мысли. Существует такое расхожее представление, будто существуют несчастные люди, которые не знают, что они несчастливы, и есть счастливые люди, которые не знают, что они счастливы, а не знают они этого потому, что одурманены своего рода иллюзией собственного счастья/несчастья, и от того не видят своего настоящего несчастья/счастья. И вот, когда они узнают об истинном положении вещей, обычно это происходит случайно, то тогда происходит катастрофа, несчастливый начинает горевать оттого, что слишком поздно узнал о том, что он счастлив, вообще считается, что об этом узнаешь только на пороге смерти, а счастливый приходит в ужас от того, что всегда был несчастным и поэтому тоже быстро умирает. Сколько про это написано романов! А я думаю: все это глупости. Достаточно просто прекратить мыслить категориями счастья/несчастья. Кроме того, в немецком языке, при желании, можно спекулировать этимологией слова Glück, и обнаружить, что у слова Glück — единый пракорень со словом Lücke, пустое место, дыра.
Вчера меня на улице остановил милиционер, проверил у меня документы.
В метро блевал желто-белой блевотиной пьяный мужик. Наблевал, поднялся со своего места, ушел в другой конец вагона и встал, облокотившись на дверь. Дремал. В лифте, в подъезде у родителей по стенам размазано говно. Подумал: родина, это как блевотина или как говно: вроде свое, но все равно неприятно, неприятно, но вроде бы свое.
Ни с кем не общаться. Записывать все, что хочешь сказать, на бумагу (или в компьютер), бумаге все равно, что ты на ней запишешь, к тому же ей не надо притворяться, будто она тебя слушает.
Когда ты едешь по набережным Москвы-реки, и вдруг выглядывает солнце — особенно впечатляют грязные двухметровые сугробы и холодные фасады домов.
Удивительно, сколько в Москве любителей фотографии — такая огромная очередь в фотоцентр! Но в чем отличие рассматривания оригинала фотографии в выставочном зале от разглядывания той же самой фотографии в фотоальбоме? У фотографии ведь нет ауры.
Все строится на фигурах повторения. Повторение, вечное возвращение — истина демократии. Я, конечно, сильно упрощаю.
Интересует момент, когда простота перестает быть простотой и оборачивается своей противоположностью. Когда наоборот — не очень интересно.
В метро сегодня напротив меня сидел какой-то низкооплачиваемый менеджер (они все одинаковы); я, наверное, с чрезмерным вожделением (всегда заметно) смотрел на его запястья, покрытые густыми светлыми волосами. Он встал. Пересел на свободное место в другом конце вагона.
У нас умерла черная кошка, та, которая с белым пятном, ей было восемнадцать лет, у нее тек гной из уха, и папа отвез ее к врачу, а врач сказал, что у кошки рак мозга, и гной оттого, что в мозгу сепсис и метастазы, и что кошка страдает… ее пришлось тотчас же усыпить… Мать надела траур, ходит по комнатам во всем черном и плачет, а я думаю, как прекрасно, как прекрасно, теперь не будет в квартире пахнуть кошачьей мочой.
