Перед началом спектакля к зрителям вышел толстый дирижер и сообщил, что певец, который будет петь Каварадосси, накануне на ужин ел рыбу и поцарапал рыбной костью горло, и поэтому еще с утра он не мог петь, но желание выступать было настолько сильным, что он попросил врачей сделать ему укол, и теперь, превозмогая боль, выйдет на сцену; публика должна его всячески поддержать; публика поддержала, после каждого выхода Каварадосси рукоплескала, а уж свою лебединую песнь в третьем действии бедный художник так вообще исполнил (по просьбе зрителей) на бис с вполне здоровым и самодовольным видом. Постановка была традиционной, хотя не обошлось без большой кушетки, на которую во втором действии прилегли по очереди все главные герои (это, впрочем, тоже уже традиционно). Буклет сообщает:
Ел спаржу — теперь моча неприятно пахнет.
Был в альпийских предгорьях. Издалека видел водопад: вода падала вниз бесшумно, аритмично.
По желтым страницам раскрытого греко-немецкого школьного словаря 1934 г. издания быстро кругами ползает бежевый мотылек. Возвращался домой из кинотеатра по набережной Зиля: у обочины стоят проститутки или сидят в машинах и микроавтобусах, один микроавтобус с проститутками (я быстро прошел мимо него) досматривали полицейские в пуленепробиваемых жилетах, проститутка, сидевшая в этом автобусе, помахала мне рукой из окна. Пустые дома на набережной кажутся гигантскими муляжами со стеклянными стенами. Бетонный барак у самой воды — спортивный зал. Шел в кинотеатр, заглянул в окна: накачанный тренер в белой безрукавке обнимал девушку, демонстрировал захват. Шел обратно: зал уже пустой. На полу разложены серые маты. У входа стоят коренастые девушки, прощаются после тренировки. Расходятся по домам. Selbstverteidigung. Шел, слушая, как шумит вода, думал, что боюсь возвращений и расставаний, увидел, как над рекой в сумерках кружит странная птица, подумал: думаю о смерти, значит, наверняка, карморан. Стал наблюдать. Цапля, потом прилетела еще одна; стояли на камнях, прижавшись друг к другу. Думал сколько возможностей упущено из-за того, что я пидорас. Мог бы ехать на машине, снять проститутку, потом: минет, в памяти всплывают десятки возможных вариантов сношений, увиденных в интернете.
Сегодня тихий вечер, стало теплее. Снова думаю о том, что у меня есть? Когда я был счастлив? Шум Ильма ночью, звезды, электрический свет, деревья, дождь — они дали мне больше любви, чем люди, которых я знаю. Воздух, которым я дышу, любит меня: проникает в меня, смешивается с моей кровью.
Утром в первый раз вел семинар. Студенты ничем не отличаются от московских. Ходит красивый умный немец Свен с широкой грудью и русой бородой.
Брился и смотрел на себя в зеркало. Похож на ракового больного после химиотерапии. Худой, лысый, одутловатое лицо, синяки под глазами, ничего не выражающие глаза.
Ведут на казнь убийцу. Для толпы он убийца — и только. Дамы, может статься, заметят, что он сильный, красивый, интересный мужчина. Такое замечание возмутит толпу: как так? Убийца — красив? Можно ли думать столь дурно, можно ли называть убийцу — красивым? (…) Отрубленная голова лежала на эшафоте, и в это время засияло солнце. Как это чудесно, сказала она, солнце милосердия господня осеняет голову Биндера! Ты не стоишь того, чтобы тебе солнце светило, — так говорят часто, желая выразить осуждение. А женщина та увидела, что голова убийцы освещена солнцем и, стало быть, того достойна. Она вознесла ее с плахи эшафота в лоно солнечного милосердия бога и осуществила умиротворение не с помощью фиалок и сентиментального тщеславия, а тем, что увидела убийцу приобщенным к небесной благодати солнечным лучом.
32-летний футболист Коул Мёрдок Форд устроил стрельбу в невадском доме фокусников Зигфрида и Роя. Он сказал, что фокусники занимаются сексом с тиграми. Коул Мёрдок Форд хотел предупредить мир об опасности, которая исходит от знаменитых циркачей: вступая в сексуальный контакт с тиграми, Зигфрид и Рой способствуют распространению болезней, в первую очередь опасных африканских вирусов и СПИДа.
Вчера вечером, на ступенях библиотеки, выходя с двумя сумками, набитыми анархистской литературой, натолкнулся на Элиаса: он смотрел на маленького мальчика в желтом шлеме, мальчик держал за руку своего папу, в другой папиной руке был деревянный велосипед, а к папиной груди был еще привязан младенец, беспрестанно крутивший головой. Я поздоровался с Элиасом и подумал: сейчас он что-нибудь скажет о Рафаэле.
— Я смотрел на мальчика в желтом шлеме, — начал разговор Элиас, — и подумал о Рафаэле, у него тоже есть такой желтый шлем и такой велосипед.
