В поезде: швейцарец, лет 20, в джинсах и серой футболке со спортивной сумкой; потом заметил: по всей правой руке от плеча до запястья огромный красный шрам. Швейцарцы с переломанными руками. В переломах, ранах, следах от переломов есть что-то привлекательное — приоткрывающийся внутренний мир. Сентиментальный топос. Переломы говорят нам о несовершенстве совершенного тела, о непрочности всех вещей. Швейцария — рай переломов.
Возвращался домой на велосипеде, свернул в какой-то переулок, думал срезать дорогу, проехал три дома и оказался у закрытых ворот кладбища, поехал назад, проехал еще три дома в другую сторону и оказался у себя. Кладбище всегда ближе, чем ты предполагаешь.
Всю неделю сижу допоздна на работе у монитора, потом ночью еду домой на велосипеде. У меня бессонница, я думаю, что если поеду на велосипеде, то устану и захочу спать, когда приеду домой. У нас на улице уже несколько ночей подряд снимают какой-то фильм; стоят и светят прожекторы, по всей улице протянуты толстые провода, при этом очень тихо. Дом, в котором снимают, — двухэтажный деревянный барак, днем видно, как с фасада слезает краска, но ночью ничего такого не видно.
Негры — это так страшно! Они будто бы растворяются в темноте. Потом могут неожиданно возникнуть перед тобой, сверкая глазами. Не знаю, как Наталья Николаевна жила половой жизнью с Александром Сергеевичем — мне кажется, что ебаться с негром — это ужасно, как будто тебя ебет тьма. Я боюсь, что ночью кто-нибудь подойдет к моей стеклянной двери и будет смотреть на меня из темноты, лисы приходят иногда.
Ходил сегодня на
Ездили на Рейнский водопад, и потом мне всю ночь снилось, будто я в него падаю, проснулся в ужасе. Поскользнуться и упасть в водопад где-нибудь в Лаутербруннене — это прекрасная смерть, а расшибиться о камни на Рейнском водопаде, на глазах у тысячи туристов, было бы очень унизительно.
Ездили вчера в Винтертур на выставку фотографий про темные стороны человеческого бытия. Фотографии разбили по темам и повесили в разных комнатах. Фотографии, на которых все темно и ничего не разобрать, повесили в синей комнате. Фотографии с мускулистыми мужчинами — в желтой. Эротику в повседневности — в фиолетовой комнате. Японских фотографов и Михайлова — в самых дальних углах, чтобы не шокировать публику. На каждого Мана Рэя, увы, обязательно найдется какая-нибудь Маргарита Шмидт-Тифенкеле, передовая фотохудожница из Франкфурта-на-Майне или Берлина, которая засунет себе в пизду огурец, сфотографирует это дело крупным планом или на поляроид, распечатает размером метр на два, а лучше три на четыре и назовет это «Без названия (Судьба женщины‑5)». На выставке я все время думал о том, что у меня не было секса с весны.
Видел мертвого человека в серых брюках, он лежал сбоку от входа в банк, под банкоматом. Я поставил утром у банка велосипед и пошел в магазин, а когда вернулся, не мог подойти и забрать велосипед, потому что там лежал мертвец и вокруг него ходили врачи, у банка стояла скорая помощь, я сел на скамейку на автобусной остановке и смотрел, как его забирают. Люди проходят мимо него, заходят в банк, выходят из банка, а к банкомату подойти нельзя.
О… живет в доме переводчиков под Цюрихом, поехал к ней в гости. А там — датская переводчица Ульрика и ее подруга — финская переводчица Олли. О… рассказала: она вчера вечером спускается к общему компьютеру в библиотеке и видит такую картину: в полной темноте сидят Олли и Ульрика, смотрят в монитор и тихо переговариваются на шведском, а на мониторе две бабы ебут друг друга кабачком.
Когда был в деревне, видел, как голубоглазый русый крестьянин в долине вечером гонит коров в хлев, он шлепал их по крупу, и звучные шлепки были хорошо слышны на холме, где я сидел; вот он сейчас шлепает корову, думал я, а через час будет ебать свою жену или невесту и тоже шлепать ее по попе, как корову, и наверняка с таким же звуком, ведь недаром в простонародье женщин зовут телками. В деревне ужасно: темно, даже если на небе луна и звезды, и в девять часов вечера все уже спят.
