Переводчики — очень странные люди. С нами в доме переводчиков жила эстонская переводчица, которая ходила в серебристых тапочках и подкрашивала веки бронзовыми тенями. Я в первый раз увидел ее на кухне, она подошла ко мне и сказала с сильным акцентом: Здравствуйте, я знаменитая эстонская переводчица, прозаик, драматург и поэтесса, на родине меня зовут эстонским Пастернаком. Когда арестовали Поланского, она поехала пикетировать суд с плакатом «Освободите гения!» Потом в дом переводчиков приехала переводчица из Бельгии, феминистка, распределяющая средства некоего фонда помощи писателям-диссидентам. Эстонская переводчица, когда об этом узнала, сразу же вспомнила, что несколько лет назад она жила по стипендии в замке под Лозанной и написала там пьесу про публичный дом в Женеве, где работают несовершеннолетние эстонские проститутки, пьесу, между прочим, основанную на реальном факте существования подобного публичного дома. После этой пьесы ее подвергли совершенно невыносимым преследованиям эстонские власти и жители Женевы, и она, по сути, стала диссиденткой. Пьесу осмелились поставить на сцене только в Австрии, потому что там любят такие темы. Эстонка особенно живописала свои гонения, когда рядом с ней случайно оказывалась эта бельгийская переводчица. Еще с нами жил индус из высшей касты. Однажды он, человек в Индии очень известный, пригласил к себе в гости на ужин одного московского профессора, приехавшего в Калькутту изучать древние индийские языки; ужин еще не успел закончиться, а московского профессора уже увозил на родину самолет МЧС, не любую индийскую еду можно есть в преклонном возрасте. Все языки мира похожи на санскрит, утверждал индус. Когда кто-то из живших с нами немцев сказал, что такое невозможно, индус ответил, что, мол, в каждом языке есть что-то загадочное, мистическое, что-то от санскрита. Индус отказывался пить воду, очищенную фильтром «Брита» — название напоминало ему о британских оккупантах, с которыми сражался его дед.
Хотел было сегодня пойти, как положено пидорасам, в спортзал: мужские раздевалки это ведь так прекрасно, но вот лежу дома с температурой, обложился книжками, читаю
Сегодня умерла бабушка. Ела винегрет, когда с ней случился удар. Мать пыталась вернуть ее к жизни, бабушка даже открыла глаза, посмотрела на мать — вздохнула и умерла. Мать поразило, как быстро все произошло, вот есть человек, сказала она мне, а через минуту его нет и больше уже никогда не будет, и ты даже не успеваешь с ним попрощаться.
Больше всего на свете бабушка боялась смерти, и мысль о смерти всегда была ей невыносима, а в последние годы особенно, и она [как мы все] думала, что никогда не умрет, хотя знала, что это неправда.
Во сне видел, как спасали людей с горящего парохода.
У отца диагностировали рак горла; из-за опухоли он почти не может говорить — и разве не мечтаем мы все о том, чтобы однажды наши отцы навсегда потеряли голос?
Был в гостях у нашей секретарши, у нее в прошлом месяце умер муж, она попросила нас с моей начальницей научить ее готовить, потому что ей всю жизнь готовил муж-гурман, а сама она не умеет. Кухня, десятки приспособлений. В спальне мужа шкафы, забитые кулинарными книгами и ксерокопиями рецептов, которые он читал перед сном. Лиможский фарфор, дорогие кастрюли, серебряные приборы, кольца для салфеток, подставки для ножей, 4 туалета с английской, итальянской и французской сантехникой и туалет для гостей; огромная трехкомнатная квартира с видом на Цюрихское озеро. Любовь к русским: каждый год она дарила мужу на рождество русские иконы. Если она приходила на кухню, когда он там готовил, он выходил из себя и начинал на нее кричать, особенно в последние месяцы перед смертью, не разрешал ничего на кухне трогать.
Одно из самых больших заблуждений — думать, будто люди, которые больше не являются частью твоей жизни — все еще твоя жизнь. Я думаю так о многих, хотя они, возможно, даже и не знают о том, как они для меня важны, или не помнят меня, или их уже нет; другие же, наверняка, уверены в том, что они — часть моей жизни, хотя для меня они давно уже не что иное, как миллионы пикселей на мониторе компьютера, черные буквы на белом фоне, химикаты на фотобумаге, голоса в телефонной трубке — электрические импульсы, призраки, буквы — неосязаемые и пустые. (Мы все, в конечном итоге, лишь буквы и импульсы).
