На обратном пути опять два часа сладкого разговора с новым человеком. Я расспрашиваю Юру о садоводстве, о том, как ухаживать за яблонями, он охотно со мною делится знаниями. В том числе и о голландском методе выращивания растений в теплицах. Там все чисто, вместо грядок лотки, куда укладывают пластмассовые мешки с земельной смесью. В каждый такой мешок помещают по росточку: готовая качественная земля, нет сорняков, удобно поливать и подкармливать. В этом году, может быть, проведу запланированный ремонт теплицы. На следующий, е. б. ж., так и посажу. Пока все подоконники у меня заставлены горшочками с рассадой. Потом говорим с Юрой о сельском хозяйстве, вернее, о его краже, о стремлении подогнать все к какому-то термину, например, – ферма. Я полагаю, что «ферма» не потому, что есть понимание, что это такое, а лишь бы что-то новое и не колхоз, который по сути (особенно совхоз) и был фермой с грабительской системой оплаты. В разговоре вплыла и Тимирязевская академия, в которой сейчас новый ректор. Здесь так же, как и в МГУ, который уступил территорию возле метро под жилой квартал, шла активная распродажа учебных хозяйств, участков, опытных полей. Всего, что было мне рассказано, я даже и не решаюсь вставлять в дневник. А какие защиты, какие доктора и какие доценты!
Почти не отдохнувши, еду на Таганку. День сегодня начался с шести. Как меняется восприятие и как быстро угасают когда-то звонкие кумиры. Уже фойе театра с портретами, как талисман, Высоцкого и большим количеством разных скульптур, хотя и знаковых, с горящими на трех роялях в белых чехлах свечами, с необычной керамической люстрой наверху, все это кажется мне уже давно отжившим, даже провинциальным. Впрочем, в отличие от Доронинского МХАТа с вечной нехваткой денег, здесь все блестит, и новые, удобные мягкие кресла с откидывающимися сиденьями.
Спектакль, который идет два часа, вынес с трудом. И тут же пожалел, что в свое время недосмотрел, ибо было так же трудно и тягомотно, спектакля по той же пьесе в «Современнике». Спектакль, естественно, с дурной мейерхольдовщиной, от которой несчастный Всеволод Эмильевич, конечно бы, открестился. Все шло в неких, как сейчас на окнах, только огромного размера, развевающихся шторах, которые ползают по пазам. Такие ленточные пластмассовые шторы у меня на кухне. И вся женская часть еще и на пуантах. Ну, это мы уже видели и у Райхельгауза в Театре современной пьесы. По типажам я бы даже принял актеров, и Чацкого, и Лизу, и Софью, которую традиционно ни один театр не разгадывает. А она просто умна, умнее всех и теряет своего единственно возможного в этой среде спутника жизни. Все остальное чудовищно. Среди зрителей много молодых людей, которых, предполагая, что они читать ничего не станут, приводят в театр, чтобы образовывались. Многим из них так теперь и будет на всю жизнь казаться, что именно эту белибирду, когда монологи Фамусова перемежаются громкоголосием песен любимца Лужкова Газманова, русский классик и написал. Сам Любимов в начале спектакля стоял – мы сидели в тринадцатом ряду, почти возле выхода – с электрическим фонариком в руке и вспышками подавал актерам какие-то сигналы. Осветительная аппаратура была, видимо для рифмы, установлена и на сцене. Один раз какой-то смысл мелькнул: фиксировать знаменитые реченья и цитаты, но все и это опять в шторах замылилось. Состоялась бессмысленная казнь великой пьесы русского театрального репертуара.
Чувствую себя плохо, весенняя, а может быть, и старческая вялость, почти ничего не делаю, но решил написать свой излюбленный обзор прессы.
