Во время ужина долго говорили с Сарой. В основном, о ее матери и о прошедшем юбилее, о ее жизни. Дэвид, муж Дженнифер, из семьи, социальный статус которой значительно выше, чем у семьи Сары. Собственно, у Дэвида одно из нескольких в Ирландии настоящих поместий. Здесь же и парк, разбитый предками. Особенность этого поместья - оно майорат, значит, целиком переходит к старшему сыну, когда тому исполняется двадцать пять лет. У Дэвида пятеро детей. Раздроблен майорат может быть лишь в едином случае, когда на это согласны все три поколения наследников: дед, от которого майорат перешел к сыну, сын, как наследник, и его сын, достигший двадцатипятилетия. Учтены права всех и в первую очередь - неделимого землевладения.
Это атмосфера. Дженнифер, по рассказу дочери, встает рано. С девяти утра до часа дня работает, потом варит обед. В провинции мужья традиционно приезжают обедать домой.
Возникли в разговоре и детали проведения вечера в Тринити-колледже. Часть денег, видимо бульшую, дал Дэвид, часть - напитки, кажется, - оплатила из своих средств сама Дженнифер. Наверное, все это было бы невозможно без помощи семьи. Семья - это чисто ирландский феномен: на встрече в Тринити-колледже где-то 50-55 человек представляли семью. А куда, спрашивается, исчезла русская семья? Как много сил было приложено у нас, чтобы разрушить родственные связи! Теперь, с ростом цен на проезд в поездах и самолетах и при наших огромных пространствах, эти связи разрушены окончательно.
14 января, четверг. Довольно благополучно весь день летели. Из необычного, вернее неожиданного: в Дублине тоже есть «бомбилы». Проснулись около четырех, а что-то без двадцати пять уже стояли на остановке автобуса. В отличие от большой Москвы, автобус в аэропорт через весь небольшой город Дублин ходит всю ночь. И вот подошел небольшой «бычок»: «До аэропорта, и не дороже, чем на автобусе». Дальше все просто по расписанию. Другое для меня новшество - это автоматическая, то есть самостоятельная, на компьютере, регистрация пассажира. Даже С.П. с его блестящим знанием языка здесь повозился; кстати, болтает он по-английски, что вызывает у меня страшную зависть, как заяц; так вот, даже у С. П. что-то поначалу не ладилось. Потом автомат выдал нам два посадочных билета. Все остальное протекало просто прекрасно. Полет, пересадка; даже багаж в Домодедово выдали за двадцать минут; через полтора часа я был уже дома. Машину не угнали. Сара прислала такое сообщение: «Люси в Лондоне, мать на севере; вы в Москве; я на работе; Бог в небесах. Все на своем месте. Крепко, крепко целую. Обнимаю». Разобрал чемодан и прочел еще одну главу из увлекательнейшего романа Лесли Форбс «Бомбейский лед». С.П. читает все подряд из постколониальной литературы и что-то иногда подкидывает мне. Масса поразительных, что я очень люблю, подробностей из этнографии, обычаев, искусства, но похоже, несмотря на все рекламные уверения, что это довольно обычная коммерческая литература. Однако читаю с удовольствием. Речь идет о героине-англичанке, скорее даже шотландке, в жилах которой течет и индийская кровь, приехавшей в Бомбей, где она родилась, в Индию, чтобы расследовать убийство киноактрисы. И здесь же - убитый евнух «хиджра». Все по моде дней. На подозрении - муж убитой, за ним замужем сестра героини.
15 января, пятница. Как и герой романа Белля, на следующий день после приезда чувствую себя прекрасно. Главное, чувствую, что отдохнул. Скинул утром снег с машины и поехал в институт. Дел сегодня несколько. В шестнадцать часов, как всегда, небольшой митинг возле мемориальной доски Мандельштама - у покойного поэта сегодня день рождения. Собирается небольшая группа людей. Павел Нерлер, некоторое число почитателей. От института на этот раз были Маша Жданова, Тарасов, Зоя Михайловна, с которой я вроде помирился; Игорь Болычев читал стихи Мандельштама. Нерлер в своей крошечной речи сказал, что в стране что-то около семи музеев Пастернака, по три музея Ахматовой и Цветаевой, но нет ни одного музея Мандельштама. Это мне показалось неправильным и безобразным. Психология у меня, конечно, после того как я перестал быть ректором, в этом смысле поменялась. Подобный музей должен быть открыт в наших зданиях, да и, конечно, музей Платонова. Время изменилось. Помню, как я вел переписку с Нерлером и ныне покойным Сергеем Аверинцевым из-за обменного пункта, находившегося рядом с мемориальными досками. Теперь, когда государство что-то вузам дает, было бы справедливо снова ставить вопрос о музеях или хотя бы о мемориальных комплексах. Но и государству надо найти какую-то форму компенсации. Возможно, уже не так необходимо сдавать наш флигель. А что касается мемориальных досок, то вон, на Пушкинской, над «Макдоналдсом» их три - Л.Орловой, А.Суркову и Н.Томскому.
