Дневник. 2010 год полностью

В шесть часов ездил в Дом литераторов - здесь сегодня состоялся памятный вечер, посвященный Игорю Блудилину-Аверьяну. Утром, приглашая меня, звонила Наталья Даниловна Блудилина, жена, вернее уже вдова Игоря. Он умер летом, и никакой информации об этом не было; я бы, конечно, на похороны приехал. Выступали Э.Балашов, Б.Тарасов, А.Шорохов, И.Саббило. Все говорили по теме и очень неплохо. В памяти осталось несколько тезисов о покойном Игоре и о литературе.

К сожалению, я не знал покойного как прозаика, а он был скромен и не навязывал мне своих книг.

Наталья Даниловна попросила выступить и меня. Я говорил о разделенности сегодняшней русской литературы. По своей начитанности, обзору и знаниям Игорь, впрочем, как и я, конечно, принадлежал к западникам, к либералам. А куда денешь собственное чувство? Вопрос о выборе лагеря каждый решал для себя сам. Мы оба по собственному желанию выбрали тот лагерь, который раньше называли патриотическим. Сейчас все патриоты - картонные.

Вечером часа три занимался правкой дневника, его ирландских страниц, а в первом часу видел фильм «Все умрут, а я останусь». Все это после двенадцати в рамках «Закрытого просмотра». Здесь новое для меня имя режиссера Валерии Гай Германики - беспросветная жизнь школьниц и школьников в 14-15 лет. Мне это не показалось абсолютной правдой, но есть талантливый прорыв. Если бы фильм появился у нас в Гатчине, я бы его очень высоко оценил. В фильме итог не только нашей отечественной жизни, но и всего безответственного времени, рушащего все нажитое человечеством за века.

16 января, суббота.До вечера маялся дома, приводил в порядок Дневник и читал «Бомбейский лед». Вечером без машины поехал на «Евгения Онегина» в «Геликон-оперу», где сегодня поет заглавную партию Паша Быков. Еще дома надписал ему свою последнюю книгу и через капельдинера послал до начала спектакля. Так уж получилось, что сидел рядом с профессоршей, у которой занимался Паша в Гнесинке. В антракте разговорились, и она мне призналась, что она - потомок знаменитой княгини Дашковой, первого президента российской Академии. В нашего Павла она верит свято, потому что он и талантливый и умный, но полагает, что после Америки, где он «совершенствовался» в пении, он стал петь хуже, «поет ртом», без резонаторов. Правда, к концу Паша окончательно распелся и, хотя дирижер Понькин - очень, кстати, и хороший и талантливый дирижер, - загнал темп, был просто хорош. Хлопали в конце спектакля неистово. Некоторые сомнения вызвал сам спектакль. Вообще, лет десять назад все эти новшества в опере, которыми был прославлен Бертман, казались дерзки и свежи, а теперь как-то стали старомодны. Спектакль начался с открытия занавеса, на фоне которого прозвучала увертюра. Некие кущи, кусты и стволы деревьев, с прикрепленным к ним портретами Хviii века - время модерна. Это станет общим задником и для бала в Петербурге и для имения Лариных. И тут же на увертюре выходит Евгений Онегин и садится спиной на некую качалку. Картины, которые вспоминаются и которые он снова и снова переживает. Онегин в тяжелом дорожном плаще, и вот так он преет всю увертюру и начало первого акта. Попробуй попеть после этого. Также занятно, но без понимания физиологии пения сделана и последняя картина. Объяснение Евгения и Татьяны происходит во время чаепития, т.е. сидя.

Но хватит о грустном. Паша был красив и уверен в себе, Такого молодого Онегина на нашей сцене я еще не слышал. Одновременно много думал о том, что роман-то не о старых людях, которых так люблю, а о людях совсем молодых, переживающих серьезные взрослые страсти. И еще по музыке - опера-то с большим успехом могла бы называться «Татьяна Ларина». Музыка вся именно про нее. Онегину остается только раскаяться в своей глупой мужской и молодой амбиции.