Мне жаль ее глупой, скоропостижной кончины. Да, я виноват, но не виню себя, а лишь вспоминаю уход из жизни важного свидетеля. Я меняюсь, Профессор. Очень быстро меняюсь.
На том представление не закончилось.
Медики занесли труп в служебный автомобиль. Разгоряченные ученики и их учителя направились к Козлову, кривляющемуся на камеру, как и его смайл на ноге. Даже мои одноклассники выкрикивали лозунги: «Долой его! Избить его! Задавить его!» Все скорбели по бабуле, задавленной их же ногами, а ведь кто-то мог пройтись по ней босыми ногами, учитывая количество слетевших башмаков. «Порвать! Избить!» Все желали Козлову мести. Я был счастлив, чувствуя себя частью чего-то большего, частью одного большого организма, стремящегося к одной цели. Но ни один из школьной команды не переступил черту. Не из-за того, что побоялись, не из-за того, что насилие не входило в их план, а из-за медлительности.
Пожарный, что был ближе всех, не сумевший удержать свой край носилок, когда на них прыгнул Козлов, разгорячился. Он запрыгнул на него сверху, придавил телом его лопатки к асфальту. Козлов не прекратил снимать, а только повернул камеру на спасателя. Его это забавляло.
— Как ты смеешь?! — Пожарный ударил шлемом сначала по его телефону, что тот отлетел под колесо пожарной машины, потом — по лицу Козлова. — Как ты посмел, урод?!
Рот мой не закрывался от удивления. Не только мой — все рты. Никто не думал вмешиваться: наконец-то нашелся тот, кому по силам противостоять типу, регулярно досаждающему всем и вся.
Козлов не отвечал. Он не потерял сознание после удара. Он посмеивался, скалил окровавленные зубы.
Я не сдержался и достал телефон, чтобы заснять кровь этого мерзавца с «ЙУХАНЛЁШОП» на пыльной футболке, как он в свое время заснял кровь Вики.
«Вика моя…»
Пожарный снял баллон, занес его над головой и… Подоспела директриса. Она толкнула пожарного.
— Вы сдурели?! Он же еще ребенок! Найдите себе равного и бейтесь хоть до смерти! Я засужу вас и вашу компанию! Это не мужлан какой-нибудь — школьник!
Спасатель вытаращил глаза, слез с Козлова и поспешил уйти в круг к своим уже нервно покуривающим коллегам.
— А вы что вылупились?! — обратилась она к нашему целому. — Я так поняла, кто-то из вас хочет быть отчисленным из школы, а кто-то — уволенным?!
Удивлению не было предела. Все смотрели на директрису и на Козлова, как на шипящую, выпускающую когти, защищающую котенка кошку, и отходили назад, боясь быть оцарапанными. Из нашего большинства не переставали вылетать единичные оскорбительные речи, мотивирующие лозунги, хаотично распределяющиеся по периметру, но все они терялись на полпути, затухали в пространстве после жалящего взгляда директрисы.
Когда на школьном дворе снова стояли организованные колонны всех классов, когда никто не решался даже пискнуть, когда гробовая тишина куполом повисла над нашими головами, что можно было услышать одинокие вздохи, бурление в пустых животах, сжимание ладоней в кулаки и хруст в суставах, Валентина Рудольфовна, директорша, помогла Козлову подняться, стряхнула пыль с его одежды, приказала ему стоять на месте (он ее не ослушался), подошла к пожарным, собирающим свой инвентарь в машины, и начала беседу на повышенных тонах с оживленными жестикуляциями, переходя на крик. Если ранее она была похожа на мать-кошку, то теперь — на оскалившую пасть злую псину, лающую на спасателей, выполнивших свою прямую обязанность. Она не прекращала грозить им судом, обещала по щелчку пальцев расформировать их пожарную часть, а потом с помощью нескольких звонков «кому надо» — выгнать их детей и близкую родню подходящего возраста из учебных заведений города и района.
У пожарных не было аргументов. Они молча впитывали ее словесный понос, а, когда она наконец закончила, собрали снаряжение и сели в машины. Перед отъездом со школьного двора водитель одной машины покрутил пальцем у виска, а пассажир второй показал Валентине Рудольфовне средний… два средних пальца обеих рук. Козлов, заметив это, посчитав, что жесты адресованы ему, побежал за служебным транспортом, но директриса цыкнула — и он прирос к земле. Похоже, она была единственной, кого он вообще во что-то ставил, кого боялся, кому не имел права перечить, кто представлял для него какую-то опасность.
Сегодня директриса для всех без исключения представляла опасность. Никто больше не хотел попадаться ей на глаза, поэтому опустили в ноги свои. Никто не решался что-либо спрашивать и покорно ждали ее приговора.
Дети больше не могли стоять, кто босой, кто полубосой, на раскалившемся под солнцем асфальте, на въедающихся в ступни, торчащих из его полотна камнях. Даже я, будучи в обуви, не стоял по стойке смирно и переваливался с ноги на ногу. Начались перешептывания учеников. Учителя же не открывали ртов, боясь потерять или работу, или часть заработной платы.
— Тихо! — проревела директриса с поднятой ладонью правой руки.
Стало ясно, отчего во время праздничных и других мероприятий она никогда не пользовалась микрофоном. Своим громким, пронзительным воем она в два слова могла испортить музыкальную аппаратуру.
