Теперь и я озадачился и пожалел, что сразу не ушёл с разведчиками, а остался и теперь мне что-то надо было отвечать им. Чувствовал и свою вину: дом на 100% развалили мои артиллеристы – может быть и я сам лично. Закончится война и дай бог, что эти трое несчастных людей выживут в этой заварухе. Вернутся к развалинам дома. А дальше что? Старик не сможет восстановить дом: не те силы, да и возможностей у него не будет. Помощи тоже никакой. Помрут они со старухой и останется их дочь одна. Тоже никому не нужная. Блин, чёртова война, эти сволочные чеченцы – сидели бы себе тихо, не рыпались. Эта семья спокойно жила бы в своём доме. Старики в конце-концов умерли бы своей смертью и в доме хозяйкой осталась дочка. Подвернулся какой-нибудь мужичонка и жизнь продолжилась бы в этом доме.
Пока мучительно размышлял, что мне ответить старикам, откуда-то вынырнул зампотылу полка и, уяснив в чём дело, быстро распорядился: – Так, давайте садитесь вон на ту машину. Пока поживёте у нас на командном пункте. Помоетесь, отъедитесь, будете работать при офицерской столовой, а потом посмотрим чем и как вам помочь.
Русская семья с благодарностью и со слезами на глазах стала благодарить подполковника Волобуева, а я молча пожал ему руку за его решение.
….После обеда уехал на командный пункт полка, решив поработать с документами, но моим планам не суждено было сбыться. На улице послышался приближающийся гул вертолётных движков и рядом с палаткой опустился вертолёт с группировки.
– Кто подполковник Копытов? – В палатку шагнул среднего роста, в чистой форме полковник и выжидающе оглядывал нас.
– Я, подполковник Копытов. А вы кто?
Полковник молча прошёл к моему столу, по хозяйски уселся, расстегнув бушлат. Всё это он проделал молча, бросая изучающие взгляды на меня, а потом веско произнёс: – Я, полковник ФСБ Волегов. Прибыл поговорить с вами об обстоятельствах гибели генерала Малофеева.
Внутренне подобрался, ощущая в свой адрес явную недоброжелательность. Тяжело вздохнул и начал рассказывать, сдерживая нарастающую злость оттого что полковник немигающим, ничего не выражающим взглядом уставился на меня, как бы фиксируя мою мимику и желая подловить на какой-то лжи.
Спустя пятнадцать минут закончил рассказывать и несколько с вызовом спросил: – Ну, сколько можно рассказывать одно и тоже? Если вы хотите меня словить на расхождениях, то я всё уже это заучил наизусть и сколько бы не рассказывал – буду рассказывать одно и тоже.
Полковник едко ухмыльнулся: – Подполковник, сколько надо – столько и будем спрашивать. Потому что ты трус и лжец. Всё, что ты тут болтаешь – это одно выгораживание себя и спасание своей шкуры….
Голос ФСБэшника возвышался и вместе с ним мы оба поднялись с табуретов и стояли друг против друга, я закаменевший в ярости, крепко ухватился за край стола, а полковник продолжал кидать мне в лицо всё новые и новые обвинения. Потом стукнул себя в грудь и торжествующе закончил: – Вот здесь, у меня в нагрудном кармане лежит кассета, которую нам передали боевики. На ней допрос легко раненого Малофеева и твоего солдата, которых ты бросил, сбежав. Что ты на это скажешь?
Я тяжело качнулся к старшему офицеру и сгрёб бушлат на его груди: – Полковник, вот когда боевики обменяют живого генерала и моего солдата. Тогда ты можешь мне сказать, что я трус и сбежал с поля боя, но этого никогда не будет, потому что они оба погибли. А сейчас пошёл на х….й, пока я тебе не набил твою поганую рожу….
Наверное, я ему всё-таки врезал бы по лицу, но на меня навалились офицеры штаба и, оторвав мои руки от ФСБэшника, оттащили в сторону, уговаривая не связываться с этой тыловой крысой. Кто-то из офицеров подошёл к полковнику и попросил его убраться с полка, так как ему сейчас офицеры сами набьют рожу. Побагровевший полковник выскочил как ужаленный в задницу из палатки и был таков, а меня усадили обратно за стол, посоветывав не обращать на этих скотов внимания. Настроение было испорчено и о работе естественно не было и речи. Постепенно все в палатке успокоились и вернулись к своим делам, лишь я сидел за столом, тупо уставившись в карту.
Полог входа вновь открылся и в палатку с шумом вошёл Геннадий Петрович с полотняной сумкой в руке и сразу подошёл к моему столу.
– Чего, Боря, печалимся? Сейчас я тебе подыму настроение.
Полковник поднял сумку и с весёлым, стеклянным звяканьем поставил её на стол.
– Геннадий Петрович, – отодвинул объёмистую сумку на край стола, – давай убирай. Нет у меня настроения.
– Хо, хо.., – коротко хохотнул товарищ и стал доставать водку, закуску, – Боря, не суетись. Есть повод.
– Аааа…, ладно…, нечего раскисать, – я сменил позу и, немного расслабившись, уже с большим интересом наблюдал за действиями товарища, с любопытством размышляя над таинственным поводом.
Геннадий Петрович наполнил мою и свою кружку водкой и оглянулся на присутствующих офицеров: – Товарищи офицеры, подходите с кружками. Есть приятное известие для вашего начальника артиллерии. – Наполнив кружки офицеров, полковник повернулся ко мне.