Утром сидел дома и учил Концерт Чайковского. Днём репетиция «Снегурочки» и первый дебют на сцене с оркестром 17А. Она была в диком ужасе и кое-где подвирала, детонируя на верхах. Происходило это отчасти и оттого, что по дурацкому устройству нового зала, на сцене почти не слышно оркестра, особливо, когда он играет piano. Вообще же у «Умненькой» голос хороший и звучал он со сцены отлично, а внешность её блещет изяществом и очень выделяется в толпе, заполняющей сцену. Когда она отпела, я не решился сразу отправиться разыскать её, так как многие уже подметили наши отношения и не пропускали случая позлословить. Когда же «Снегурочку» доиграли до конца, от Умновой и след простыл.
Mme Черепнина была на репетиции. По окончании акта мы с ней одновременно подошли к Черепнину. Она (к нему обо мне):
- А он похорошел!
Я: - Благодарю вас.
Она: - Как бы это сказать? Вы стали plus sculpté{58}.
Я: - Это всё стараниями Николая Николаевича: он тут мне задал такую пластическую работу по поводу дирижирования, что поневоле станешь тут plus sculpté!
Она: - Колечка, да скоро ли ты, наконец, домой пойдёшь?
Он: - Нет, нет, нет! Оставь меня! (Смеясь): - Сергей Сергеевич, уведите её, пожалуйста!
С репетиции я отправился к Рузским на именины Николая Павловича. Там, как всегда, народ и тьма угощений. Бранились, что забыл их совсем. Таня старается не обращать на меня внимания. В отместку я, уходя, забыл проститься с нею.
Вернувшись домой, узнал, что мне два раза звонила по телефону Умнова. О!! Я с нетерпением ждал, не позвонит ли ещё. Позвонила. Она в отчаяньи от своего сегодняшнего дебюта, она умирает, она бросится в Фонтанку. Я ей доказывал, что наоборот, она пела вполне хорошо, она не верила и впрямь была очень расстроена. Звала меня прийти её утешить. Я ответил, что обещал быть сегодня на катке. Мы распростились до завтра.
Я отправился в Юсупов сад. Кататься на коньках и дышать свежим воздухом мне доставляет огромное удовольствие, хотя сегодня почти никого знакомых не было. Вернувшись домой, написал Лидии Ивановне милое письмо, утешая и разуверяя её в неуспехе. Я идиот, что не пошёл к ней. Сегодня я особенно был нужен, я был необходим ей. Но я не оценил момента и упустил его. Дурак, дурак, трижды дурак.
Вчера не писал дневник. Непорядок. Навёрстываю старое.
Пятница.
Утром учил Концерт Чайкинзона. Сочинял свой. Первая часть будет, кажется, сделана отлично. Отправился на нашу репетицию. Только что кончилась спевка и всех направили в Большой зал. Толкотня, но я люблю такую толкотню. Есипова почему-то страшно мила и долго разговаривала со мною. Умновой долго не было видно, а потом она явилась, окружённая такой компанией подруг со включением преподавательницы Акцери, что к ней не подступиться. Наташа Гончарова бесконечно нежна, сидели с ней где-то на диванчике за колоннами. Губы нарумянены помадой, я заставил стереть. К 17А я подсел только в конце репетиции. Я никак не ожидал, что бедная девочка так взволнована вчерашним дебютом. Она готова бросить юбилей, сцену, Консерваторию. Это не рисовка, а настоящий детский перепуг. Все мои увещевания разбивались о непроходимый страх перед сценой и о восклицание «позор, позор! ». Всё из-за двух-трёх нот, взятых выше, чем следовало. Я её провожал домой и уговорил прийти на ученический вечер. Поправка: Никольская на юбилее не играет: был конкурс и на этом конкурсе она уступила пальму Зеликману. Ах, счастье, Арьядна, было для тебя так близко, так возможно!...
Дома у нас обедали Раевские, в восемь часов заехал за мной Макс, и мы отправились на ученический вечер. Первой предстала перед нами прекрасная Ариадна: за неимением юбилея, она играла свой Концерт на вечере. В девять часов по уговору пришла милая «англичаночка», и мы, засев на балкон, славно провели с ней весь вечер. Играла 14А (Литвак) и своей игрой окончательно разрушила то шаткое очарование, которое еле сохраняла для меня. Играло моё старое воспоминание, Эльфрида Ганзен. - отлично. Играла Никольская - хорошо; Макс говорит, что в антракте только и было разговору, что об её прекрасных глазах и бойких пальцах. Макс чрезвычайно жалел, что в антракте не было меня, мы могли бы что-нибудь предпринять: Никольская блистала, но обращала на него много внимания. Но я уютно флиртовал с 17А на балконе. В половину двенадцатого я отвёз её домой, а сам вернулся на вечер послушать, не играет ли Алперсик. Всё его святое семейство присутствовало и удивлялось ограниченности внимания, которое мы им оказывали с Максом. Алперсик играл прилично, с хорошими надеждам на будущность. Когда мимо проходила Ганзен, я ударил пальцами о пальцы, как-бы аплодируя за её исполнение. Я никак не ожидал того эффекта, который это произвело: Ганзен остановилась, быстро подошла ко мне, протянула руку и сказала:
- Как, вы мне аплодируете? Вы, который всегда меня ругали, с которым я была в ссоре два года? Эта похвала для меня - самое большое удовольствие всего вечера.
Я ответил:
- Я вам плачу удовольствием за то удовольствие, которое вы мне доставили вашей игрой.
Суббота.
