Приехал Колечка Мясковский после «Баллады». Вечером, по случаю окончания начного класса, Струве сбросила своё гимназическое платье и одела белую блузку, - кроме того, она за Пасху как-то выросла и теперь выглядит совсем взрослой барышней. Мы очень обрадовались друг другу, но успели обменяться лишь десятком слов. Играл я «Балладу» ничего, но виолончелист не отличался уверенностью, и кое-где отставал. Говорят, Ляпунов разводил руками, а Блуменфельд кое-где посмеивался. Публика встречала и провожала молча (впрочем, на ансамбли публии не превышает двадцати-тридцати человек). Я был несколько смущён, хотя я ведь шёл на такой приём, ибо как мне ни странно, а «Баллада» обречена на первоначальное непонимание (отметки не говорят). Мама приехала меня слушать, но я играл не в свою очередь, мама по близорукости меня не рассмотрела, а «Балладу» не узнала и решила, что я не играл. Вечером я отправился в Шахматное Собрание, где кончался второй тур. Я думал, что публики будет меньше, чем вчера, но не тут-то было: толпа загружала все комнаты, а у барьера по обыкновению стояла плотная толпа, многие на стульях. Играло только два стола, остальные кончили. Капабланка загнул блестящую комбинацию своему соотечественнику Маршаллу, но тот вывернулся и партия кончилась вничью. Bravo, mister Marshall вчера ничья с Рубинштейном, сегодня с Капабланкой, он здорово держится против главного фаворита. Нимцович после бойкой резни с Ласкером тоже сделал ничью. Очень довольный этим событием, он явился вечером в чёрном сюртуке, надетом поверх светло-серых пиджачных брюк и палевого жилета. Безвкусие кричащее! Бернштей в полтора часа скушал Гунсберга, и старик целый день без дела скитался по Собранию. Два ветерана, два элегантных джентльмена, Тарраш и Яновский, медленно тянули нудную партию, а рядом Алёхин из кожи лез вон, стараясь натянуть ничью с расхрабрившимся стариком Блэкберном. Наконец ему это удалось, публика аплодирует, другие кричат «тише!», чтобы не мешать партии Тарраш - Яновский, но там безнадёжная скука. Бударина. наша консерваторка, очень славненькая барышня, с которой я играл в шахматы ещё в Ессентуках, пришла, встала на стул и внимательно следила за игрой. В соседней комнате большой стол, чернила, бумага, журналы и человек восемь корреспондентов пишут телеграммы, письма, газетные статьи не только в пределах России, но и всюду за границей.
Сегодня я послал Зилоти письмо о возвращении им Концерта. С месяц держит.
Сегодня утром мне подали мой Концерт и письмо от Зилоти. Я думал, это случайное совпадение и пожалел, что вчера послал ему письмо. Но это как раз был быстрый ответ. Он не без ехидства говорил, что его мнение о Концерте меня интересовать не может, и что ему интересно знать, когда я «найду себя». А мне любопытно знать, когда он найдёт меня. Во всяком случае сегодня утром я был очень зол. Днём был в Консерватории, где занимался раздачей экземпляров Концерта (Штейнберг, Блуменфельд, Габель. Глазунов). В надписи Глазунову я, кажется, сделал ошибку: написал «от глубоко чтущего», потом спросил у Габеля - может быть «чтящего », тот сказал: «Ну конечно - чтящего». С Габелем за Концерт мы расцеловались. Хорошо играл сегодня Зеликман (ансамбль) и очень бойко Серафима Кинд. Я ей сказал комплимент, а она осталась им чрезвычайно довольна. Я сижу, разговаривая с Дамской и показывая ей мой Концерт, сказал, что буду играть его на экзамене. С этими словами я ушёл, а её сосед стал смотреть ноты, сказал, что он много слышал про этого автора, что Прокофьев пишет очень трудно - и он удивлён этому молодому человеку, который решил играть Концерт на экзамене. Дамская расхохоталась, потому что он не знал, что я и есть автор. Дома писал письма, дневник и приготовил к отправке 2-й Концерт в РМИ, а «Балладу» Юргенсону. Мясковский вчера убедил меня снять наклейку - новый ряд нисходящих аккордов - и сегодня даже прислал на эту тему письмо. Я исполнил его желание.
