Итак во вторник у меня будет вроде экзамена, значит надо играть Концерт хорошо, а потому сегодня я усердно принимался за него. Вообще же чувствую себя утомлённым, когда утром просыпаюсь - руки, ноги болят. И турнир, и экзамен - всё вместе подкатило. Я давно не был в таком увлекательном водовороте: когда я в Консерватории или дома за роялем, то я погружаюсь в мой Концерт и экзамен; попадаю же в Собрание - тамошняя жизнь так захватывает, что забываю обо всём и экзамен кажется ерундой по сравнению с борьбой шахматных титанов. Как ни так сегодня я до трёх часов занимался, а потом пошёл в Шахматное Собрание посмотреть на партию Ласкер - Рубинштейн. Я пришёл, когда партия была в полном разгаре. По обыкновению, густая толпа народа в облаках табачного дыма и в душной атмосфере. В «Новом времени» - большая статья, в которой нападки на неудачные условия игры: шум, толкотня и жара. Статья крайне озаботила устроителей и теперь изыскиваются средства устранения неудобств. Пока на стены вывесили большие доски, на которые немедленно вывешивают ход, сделанный игроком. Благодаря этому публика не так жмётся к барьеру и в любом месте зала можно наблюдать сразу за всеми партиями. Кроме того, на стене висят записи всех партий, куда немедленно заносится каждый ход. Я пришёл около четырёх часов и противники сделали ходов пятнадцать. Я решил прежде всего ознакомиться с партиями и, быстро списав их на лист бумаги, сел за доску и посмотрел их, а потом уже прилип к столу в соседней комнате, где толпа обсуждала течение партии Ласкер - Рубинштейн. Партия была позиционной, осторожной и сухой, и если-б в ней не боролись такие две силы, то просто неинтересной. Но в ней боролся тот самый Рубинштейн, который пять лет назад уже победил Ласкера, -- и все с захватывающим интересом следили за ней. Предсказывали ничью. Другая партия тоже протекала незаметно. Живой Капабланка сегодня был свободен и отсутствовал. Тарраш благополучно выжимал Блэкберна, а Яновский, элегантно закрыв лицо своими загорелыми руками с безукоризненными ногтями, с чистыми манжетами и платочком, засунутым за рукав, медленно играл с Гунсбергом. Довольно оживлённо сцепились Бернштейн и Нимцович, да Алёхин, к радости многих патриотов, выиграл у Маршалла. В шесть часов - перерыв. Я ушёл домой и вечером сидел дома: поправлял 2-й Концерт для посылки в РМИ.
Вчера вечером у меня разболелась голова, но сегодня я встал довольно свежим и, поиграв час. пошёл в Консерваторию репетировать с Дранишниковым. Ольга Борисовна, увидев меня, сказала: «Ну как? Ведь вы наш герой, наша надежда (!!)». Подумать! Я попал в герои и надежду наших классных дам! Я очень обрадовался, когда увидел Струве, она сегодня держит какой-то экзамен и шла на него. Я пожелал ей успеха и не стал её задерживать разговором. Неаронова кричала мне, что я получу рояль. Затем спросила меня: вы будете преподавать в Музыкальной студии?
- Что вы говорите? - засмеялся я.
- Ну да. одна моя подруга уже мечтает к вам в класс поступить!
Я:
- В таком случае узнайте у вашей подруги, что это за Студия и что за класс Прокофьева. Я по крайней мере ничего об этой Студии не знаю.
Неаронова обещала узнать и рассказать мне о своей справке.
С Дранишниковым Концерт выходил хлёстко. По окончании он едва мог прийти в себя и говорил, что людям с пороком сердца нельзя аккомпанировать мой Концерт. Дома я догонял мой отставший дневник (как раз хочется побольше написать, а некогда), делал шахматные ходы по переписке (турнир имеет на меня хорошее влияние: я стараюсь обдумать положение и пока во всех партиях имею хорошую игру) и немного отделываю Концерт. Звонила Нина Мещерская, спрашивала, когда я прийду к ним. и говорила, что летом они будут жить в Кисловодске - приехал бы и я. К сожалению, они к себе пригласить не могут, потому что у них снята совсем небольшая дача, но я ведь человек богатый (!) и мог бы снять по соседству комнату. Мне начало это улыбаться.
