Со времени охлаждения отношений с Рузскими-девицами я почти перестал бывать в этом семействе. Перед конкурсом и перед актом я звонил Николаю Павловичу; он был любезен, обещал непременно прийти после, но оба раза что-нибудь мешало. Звал меня к себе, я обещал, но, предвидя сухие физиономии «Иродиады» и Татьяны, не особенно стремился. Сегодня утром я позвонил Николаю Павловичу, он позвал меня завтракать. Я живо собрался и поехал. Но девы оказались почти совсем любезными, родители страшно милы, а после завтрака, когда весь женский персонал уехал, Николай Павлович приказал подать шампанское и стали тянуть одну бутылку за другой. Первый бокал за мою премию. В шесть часов я удрал. На улице была чудесная погода, много нарядных людей, на Каменноостровском солнечно и зелено. В голове у меня шум, я терпеть не могу этого; мне нравится шампанское как напиток, но опьянение не доставляет никакого удовольствия. Я пошёл пешком выветрить часть хмеля из головы. Дома никого не было, я завалился и проспал два часа. Затем делал шахматный ход, писал дневник, играл на рояле.
Очень здорово спал. После завтрака загнул Mlle Roblin семь матов подряд. Догонял дневник, читал о Швеции, Дании и Ганновере. Вечером играл в «винт». Звонил Захарову, но он ещё не вернулся из Териок.
Захаров вернулся и звонил. Опять очень милый разговор; он предлагает повидаться сегодня у Шредера, а я ответил, что до сих пор не мог собраться выбрать себе рояль и мне стыдно к Шредеру показываться. Я предлагаю завтра отправиться к Мясковскому, на чём и порешили. Есипова в Луге. Говорят, ей очень плохо. Может быть, мы вместе поедем навестить её. Один бы я не отправился - очень уж скучно трястись четыре часа в поезде туда и четыре обратно, а вдвоём с Захаровым с удовольствием.
Приняв урок английского, я отправился к Юргенсону за ответом о «Балладе». Я не знал, что скажет Юргенсон, я думал, что он будет морщиться на тему о гонораре, но он без всяких согласился на сто пятьдесят рублей и только просил в течение зимы уступить ему опус из фортепианных пьес или романсов, как компенсацию за не особенно выгодную виолончельную пьесу. Я очень обрадовался, коогда получил сто пятьдесят рублей. Ура, я снова богат, а то очень уж мне надоело иметь сорок две копейки в кармане.
Итак, вполне довольный, я отправился по Невскому, зашёл в бюро «Северного пути», навёл всякие справки о моём маршруте, купил себе преинтересный указатель расписания поездов всей Европы, гид по главным городам Европы, подал в градоначальстве прошение о заграничном паспорте и вернулся домой. Дома эффект, когда я из бумажника вытащил толстую пачку денег. Колечка, которому я звонил о завтрашнем визите с Захаровым, чрезвычайно доволен за «Балладу» и поздравил с хорошим гонораром. Дома я сидел и изучал путеводитель. Звонила из Павловска Элеонора и звала приехать в Павловск. Я очень не прочь, если поспею до отъезда. Сегодня я в «Соколе», завтра у НЯМ'а. Как только удастся, пойду к Мещерским. Я их очень люблю. Нина ещё гостит и вернётся в конце недели.
Я люблю, когда поезд уходит рано утром: как-то бодро себя чувствуешь при утреннем отъезде. Сегодня я велел разбудить себя в семь, да и сам проснулся к этому времени, но это вышло рано: чемоданы были уложены (их всё-таки вышло два) и делать было нечего. Отправлялся я в путь с полным удовольствием и без былых сомнений. Жаль было только, что мама оставалась на две недели одна в Петербурге. Швейцар долго кричал извозчика (в эту поездку мне надо беречь деньги и таксомотор нельзя). Наконец извозчик явился и я поехал. В руках чуточный саквуаяжечек, два же жёлтых чемодана предназначались в багаж. У Пяти углов удовольствие: новый нотный магазин и в нём моя Соната. Приехал я, против моего правила, задолго до поезда, но и хорошо: день воскресный, толкотня безобразная и я еле сдал мои чемоданы. До Стокгольма, потому что после того, как сбил меня Б.Захаров, я всё ещё не знал, как я поеду из Стокгольма: его путём или моим. Поезд уже стоял. Я разыскал вагон, место, положил чемодашку и вышел на платформу. Mlle Roblin, которая спала, когда я уезжал из дому, уже успела примчаться на вокзал и теперь трогательно меня провожала. Далее явление: лауреата Ганзен и «сестры знаменитой Ганзен», обе с ног до головы ослепительно белые, а с ними Жорж Захаров - везёт их в гости в Териоки. Они покосились на Mlle Roblin, а когда я после отхода поезда подсел к ним в их третий класс (!), то не утерпели спросить, как я простился с моей барышней? Я довольно неожиданно для них ответил вопросом:
- А правда хорошенькая?
