Я начинаю поздно вставать: в четверть одиннадцатого я ещё в постели. Сегодня пробовал кое-что сделать в двух намеченных «Сарказмах», но из этого ничего не вышло. Кое-что написал в «Симфоньетту». В общем наработал мало. Во втором часу пошёл в Консерваторию поглядеть на знакомых, но почти никого не встретил, сегодня было пустынно. У Черепнина нарыв в горле. С августа кутается в бобры - вот и простужается. Переменил, наконец, мой заграничный паспорт на российский, купил французскую газету, записную книжку, цветную рубашку, а то у моих всех лондонских короткие рукава. Вечером играли в бридж Захаров и Николаев. Башкиров разболелся и надул, Андреев тоже обещал приехать, но не поспел. Захаров не так плохо играет в бридж, Николаев тоже соображает. Оба очень шикарные, явились в визитках. Захаров поворчал, что зову в бридж играть, а никого нет. Я ответил:
- Подожди, хорошо будешь играть на твоём концерте, так я тебе устрою большой бридж.
Держал он себя мило, сдержанно и очень старался хорошо играть в карты. «Утёнок» имел большой успех. Говорит, необходимо его инструментовать.
Обдумывал конец скерцо в «Симфоньетте», рылся в курсе инструментовки Римского-Корсакова, обдумал этот конец и с музыкальной, и с инструментальной сторон, но не написал ни одной ноты. После завтрака пролез Кобылянский и показывал свои сладенькие трельные этюды. Хотя он кончил теорию композиции, но как он беспомощен.
Затем я по солнцу собрался пешком на Острова. Звал Башкирова, но он еще не совсем здоров. Между прочим, очень славная его сестра, княгиня-то. Она на год старше его, но выглядит совсем девочкой. Я доехал до Аптекарского острова и самостоятельно, не без удовольствия, прогулялся на Стрелку и обратно. В тумане, сменившем солнце и залившем всё как молоком, вернулся домой обедать. Я устал от прогулки, но решил заниматься. Дикая идея: написать квартет. Ужасно некстати: некогда задумывать новые планы, когда старых не оберёшься: «Сарказмы», «Симфоньетта», романсы (до шести), балет, фортепианные вариации, скрипичный концерт! Вторая дикая идея: написать этот квартет диатонически, весь на белых клавишах, а первую часть (главную партию) в строе седьмой ступени{217}. Как ни так темы и музыка сочинялись сегодня страшно легко.
Позвонила... Нина. Спрашивала, намерен ли я когда-нибудь прийти к ним или позвонить, или вообще, не позвони она сегодня, я молчал бы до 1915 года. Я отвечал что это вышло случайно, я был занят эти три дня. Она настоятельно требовала, чтобы я сегодня приехал к ним. Я отвечал в светском стиле любезного, но постороннего молодого человека, и это её сердило. Я старался перевести разговор на другие темы, но она сказала, что раньше я её огорчил так, теперь иначе и что если я не прийду сегодня, то между нами ничего не останется (?!), сегодня она меня приглашает в последний раз, а затем я могу хоть и не существовать. Я ответил, что в ближайший день я постараюсь непременно побывать у них, но сегодня всё же не могу. Она сказала, что последующие визиты её не касаются, а раз я сегодня не желаю, то - до свидания и повесила трубку. Я немного полежал на диване и у меня поболел висок. Затем я принялся за квартет. Тема выходила за темой и я даже думал, что сделаю сегодня всю первую часть. Однако до этого было далеко.
Писал конец скерцо в «Симфоньетте». Играл мой 2-й Концерт. Затем прогулялся, читал газету и по-английски. Вечером был у Башкирова. Он познакомил меня со своей приятельницей. Mlle Грузенберг, дочерью известного адвоката. Втроём мы навещали лазарет для раненых, который он устроил со своей сестрой и обставил крайне комфортабельно. Я в первый раз был у раненых. Мы застали их за рассматриванием карты Европы. Они произвели вполне веселое впечатление, но оказалось, что более тяжёлые лежали в постелях и очень страдали.
Из лазарета мы пошли к его брату. Он занимал особняк, не особенный снаружи, но отделанный как конфетка внутри. Там и «стили», и просто красивые комнаты, хотя есть и промахи: искусственные пальмы на лестнице, стоком красные ковры в коричнево-голубом кабинете.
Кончил скерцо из «Симфоньетты». Брал английский урок. Уехал в Студию, но там сегодня лишь одна аккуратная Козлова. Мне вручили жалование: четырнадцать рублей я его не ожидал и необычайно обрадовался, так как не было ни гроша в кармане. Прогулялся, вернулся домой, продолжил «Симфоньетту», а перед «Соколом» зашёл к Андреевым занести «Гадкого утёнка». Анна Григорьевна страшно ему обрадовалась, снова завосторгалась и сказала, что вчера была у Мещерских и расхваливала его. Это кстати! Я сказал:
- Там, кажется, девицы меня очень проклинают.
- Т.е. Нина, - пояснила Анна Григорьевна, - но я сказала, что вы и с нами ссорились, и со всеми ссоритесь - и всё же мы остаёмся друзьями.
Позвонил Нувель:
- Дягилев запрашивает телеграммой из Флоренции ваш адрес, а также - пишете ли вы балет.
В ответ я начал ругаться, что нет возможности чего-нибудь добиться от Городецкого, вследствие чего балет и не начался. Я прибавил:
