Утром просидел над корректурой Концерта и кончил её; увы, это лишь третья часть. Юргенсон гравирует большие партитуры по частям и две остальные трети лишь воспоследуют. Урок инглиш и похвала мисс Эйзекс за успех. В семь часов позвонила Нина, сказавшая пять дней назад, что между нами всё кончено. Я объяснил, что я собираюсь на концерт. Они тоже собирались, но Вера Николаевна расхотела (Нина интересовалась послушать и посмотреть Захарова). Далее Нина укорила меня, что я не кажу духа, сказала, что по вечерам вяжет шарфы для раненых и всегда ругает меня. Мне доставило удовольствие отвечать ей в любезном тоне малознакомого человека и переводить разговор на общие темы, что её изводило. Я ей упомянул, что занят с Городецким балетом и что одна картина происходит во фиорде. Летом мы с нею мечтали, как она удерёт от мужа и как мы с нею встретимся где-нибудь в норвежском фиорде и как пламенно там будет. С тех пор «фиорды» у нас были словом для выражения пламенных чувств и супружеских отношений. Разговор кончился так.
Я:
- Если хотите, я могу позвонить вам и рассказать о сегодняшнем концерте.
Нина очень обрадовалась:
- Хорошо! Когда же?
- Сегодня, половина второго.
Молчание. Сердито, поняв насмешку:
- Убирайтесь вы к чёрту!
Пауза. Я, согласливо:
- Хорошо, туда и отправлюсь.
Трубка щёлкнула.
Я пошёл на концерт не без удовольствия. Я давно не бывал в концертах, кроме того, надеялся встретить много знакомых. Их оказалось порядочно, впрочем, меньше, чем я полагал. Я сидел с Надей и Соней Штембер, которые звали меня к себе. Кокочка уехал в Москву и им скучно. Захаров, громко топая, вышел на эстраду и средне сыграл Фугу Баха-Бузони, в лучшем случае достигнув высоты фонолы. Зато во втором отделении он отлично сыграл с Ганзен скрипичную сонату Николаева, кстати очень неплохую, хотя и вороватую. На bis мой «Гавот», которому хлопали и даже после которого кто-то пытался покричать автора. Плохо пели супруги Андреевы. Ганзен имела огромный успех. Я думал, что после концерта у Захаровых будет ужин, но его не последовало - ведь концерт был Ганзен, а не его. Я хотел увидеть девиц Карнеевых, но был один Лёва.
Ночью снились Захаров, Ганзен, концерт и Нина.
Встал лишь в одиннадцать.
Ходил на почту, сдавая Юргенсону корректуру Концерта.
Когда вернулся домой, то заниматься не пришлось. На вспомоществование разорённой войною Польше в Петрограде идёт сбор одежды и белья. Мама согласилась быть собирательным пунктом, - на подъезде повесили флаги, на двери - плакат, и теперь целый день к нам звонят, носят тюки со старьём, мама, студент и курсистка записывают, сортируют, выдают квитанции - где тут играть на рояле. Я очень ворчу и мысленно посылаю их к чёрту, хотя принципиально сочувствую сбору. Сидел в моей комнате и усиленно, дабы зря не терять времени, читал по-английски.
Прошёлся. Очень захотелось встретить Вегман. Трогательно, что эта хорошенькая девочка с греческим носиком влюблена в меня. Я нарочно пошёл по той дороге, по которой она ходит в Консерваторию. Придворный оркестр объявил четырнадцать (!) концертов из сочинений петроградских композиторов, начав еле дышащими стариками: Направником и Кюи, поместив посреди вопиющую бездарность: Иванова, Шенка, Калафати и проч. Перед концом несколько свеженьких имён: Черепнина, Мяскуши; а в заключение дерзких мальчишек: Стравинского и меня. Да ведь не как-нибудь, а каждый из концертов троекратно - в пользу раненых: итого сорок два концерта!
Таля позвонила маме, приглашая её и меня завтра обедать. Мама ответила за себя «нет», ибо у неё сбор, а про меня сказала, что я позвоню. Я позвонил; подошла Нина. Перво-наперво я сказал, что завтра быть не могу. Она перебила и, не обратив нарочно внимания на это, спросила про вчерашний концерт. А когда я начал рассказывать, сказала, что у неё стынет кисель.
- Если завтра не можете, приходите как-нибудь на неделе, во вторник или когда можете. Если вы, конечно, хотите, - прибавила она.
- Но ведь Таля по вечерам у больных, Вера Николаевна, вероятно, занята, — очень мне весело будет сидеть в обществе мебели и вашей злющей физиономии!
- Наоборот, она у меня сегодня весёлая.
- Ну, словом, у вас стынет кисель. До свидания! - и я повесил трубку.
Сегодняшнее сражение мне меньше понравилось, чем предыдущее.
В девять часов я был у Городецкого и с первых же слов убедился, что у него нет никакого драматического воображения. Балет он придумывает только как картину, а не как действие. Моё первое требование - чтобы действие начиналось с поднятия занавеса - было забыто. Вторая картина выкинута.
