Играл Меерович, первый наш призёр. Играл скверно, а почему скверно - неизвестно. Я его считаю прекрасным пианистом, с техникой и огромной силой. Но на акте у него не было ни тонкости с изяществом, ни огня в игре. Спрашивается, есть ли у него это вообще? Хорошо играл Пиастро, хорошо играла Михельсон, к моему удивлению хорошо сыграл Чайковского Дроздов. Затем Эше ушла.
Наконец получил диплом и стал свободным художником. Дело в том, что, кончив форму и сдав все обязательные предметы, я получал право на диплом по теории композиции. Оставаясь на практическом у Лядова, я мог ещё года два не брать диплома и, если-б я с ним поладил, то мне могли, может, переправить мои окончательные отметки (форма и фуга четыре с половиной, инструментовка четыре) и дать медаль. Но мой папа во что бы то ни стало пожелал, чтобы я взял свой диплом сейчас же, это-де вернее, так что я заявил Табелю, что хочу получить диплом теперь же. Меня прочли с эстрады, меня вызвали для публичного получения бумаги, только я не вышел - что за радость без медали? Я его взял у Габеля сейчас же после акта. Не знаю уж, что там папа, но только он настоятельно заставил меня забрать диплом. Я. конечно, предпочёл бы его оставить и вижу только одну хорошую сторону во взятии его, что я не буду больше связан и свободнее смогу ругаться с Лядовым.
С окончанием акта кончилась и моя служба в Консерватории и я мог отправляться на все четыре стороны. Мама должна была до июня оставаться в городе, так как после усиленных поисков, яростных споров и долгих колебаний мы нашли новую квартиру и решили перебраться на Троицкую, а я был свободен и волен в любой день уехать в Сонцовку.
Однако, первый раз за пять зим, меня не особенно тянуло в деревню, и я совсем не торопился с заказом костюма, покупкой велосипедных осей, нот на лето и т.д. В общем я пробыл в городе ещё десять дней и только двадцатого выехал в Сонцовку.
Дня через два после акта я пришёл в Консерваторию. Мельком видел Алперс. В тот же день под вечер я опять пришёл в Консерваторию, так как должен был репетировать с одной певицей аккомпанемент к экзамену. Опять Алперс и Камышанская. Верочка сегодня держала экзамен по гармонии и её промучали с утра до вечера. По этому поводу я с ними разболтался. Как я узнал, Макс заболел инфлюенцией и скрылся с горизонта Консерватории.
В следующие дни я бывал в Консерватории, слушал экзамены, которые происходили каждый день. Но вообще Консерватория стала заметно пустеть, и если экзамен сам по себе был не особенно интересен, то становилось скучно. Наиболее оживлённым, в смысле публики, был экзамен Розановой. У неё много учениц последних научных классов и бывших научных классов, а потому в зале собралась вся молодёжь. Зал был ярко освещён солнцем, все одеты нарядно, по-весеннему, всё это производило лёгкое, весёлое впечатление. Явилась Е.Эше в лиловом костюме, с длинным тюлевым хвостом на шляпе, который доставал сзади до полу. Раскланиваюсь.
- Я пришла слушать мою сестру и, конечно, опоздала.
- Я тоже пришёл слушать вашу сестру и, конечно, тоже опоздал, — ответил я.
Эше выступает уже в Малом театре, правда, на маленьких ролях, но всё же выступает. На лето едет куда-то на Волгу и там взбудоражит целый уезд, устраивая драматические представления.
- Была бы я в Консерватории, - говорит, - и пиликала-б на скрипке. А то теперь: «Артистка Малого театра»!
Что я свободный художник, она мне не поверила.
Между тем, дома мне влетело за мои частые путешествия в Консерваторию и я стал бывать реже.
Наконец последний раз я был двадцатого на экзамене Оссовской, чтобы послушать Макса, который должен был выздороветь и играть Концерт Бетховена. Кроме того, он проектировал на другой день после экзамена ехать в Крым и мне хотелось быть вместе с ним. Однако Макс не выздоровел, на экзамене не играл и в Консерватории не был. Я подошёл к Верочке Алперс. Помню, я в первый раз был в европейском костюме и жёлтых летних ботинках, навсегда покинув свой ученический костюм.
Верочку водили к доктору, он запретил ей играть на рояле, велел днём два часа лежать в постели, утром есть яйца, одним словом - поправлять нервы и здоровье. Теперь - час, пора идти домой завтракать. Отправились вместе. Ей, очевидно, не хотелось расставаться со мной, она предложила пройтись по Никольскому саду, а затем заговорила о переписке.
Летом я обыкновенно веду обширную переписку, главным образом шахматную и музыкальную. Этим летом я решил привлечь ещё нескольких учениц.
Что касается Алперс, то я решил, что едва ли такая скромная девочка решится переписываться с молодым человеком, и в список свой её не поставил.
Теперь, когда мы шли через Никольский сад, она раза два намекнула насчёт переписки. Я либо нарочно, а может быть, и нечаянно не придал этому значения, и только решил при прощании сказать, что, мол, напишите, когда соскучитесь. И вот, когда мы остановились на углу Садовой и Вознесенского, она сказала:
- Давайте летом переписываться?
