Действительно, Захаров простарался всё лето, результат работы - обидный.
Затем вышел я с моей «Фугой», которую знал наизусть.
«Прелюдию» она дала мне сыграть целиком, не останавливая, и только раза два напомнив во время игры: «crescendo»... или «forte»... Но затем сказала, что я неровно играю аккомпанемент и заставила медленно и громко проиграть всю вещь, показав при этом пару восхитительных оттенков. В «Фуге» остановок было больше. Замечания касались, главным образом, темпа, который я загонял, иногда чистоты, которая хромала из-за загонения и, главным образом, педали, по поводу которой она один раз даже крикнула. В общем, надо считать, что дело сошло очень недурно - на четвёрку, минимум на четвёрку с минусом, а Захаров так остался очень доволен мной. На следующий раз задала мне «32 вариации» Бетховена, которые я теперь купил и учу с большим прилежанием.
Когда во вторник я пришёл в Консерваторию, то первая, кого я встретил, была Леонида Михайловна Глаголева. Она встретила меня с удовольствием и была всё время чрезвычайно любезна. Она расхвалила мои летние письма, нашла их очень оригинальными, своеобразными, никто никогда ей таких писем не писал, словом, это совершенно особенный стиль monsieur Прокофьева.
Затем много рассказывала о своём путешествии, много просто так говорили и рассталась со мной, прося не забывать своих старых знакомых. Длилось свидание два часа.
О Глаголевой у меня остаётся прежнее мнение: красивая, интересная, но всё же далёкая и чуточку холодная.
Но в общем, я доволен моим времяпрепровождением: всё идёт гладко, интересно, хорошо. Эта осень куда полней и интересней прошлой. Помню, как я тогда, встретившись с Е. Эше, на её вопрос, что я делаю хорошего, ответил:
- Скучаю.
Может тут было немножко рисовки, но всё же была доля и самой чистой правды. Теперь же, просыпаясь утром, я знаю, что у меня впереди интересный день, а если - редко - не сегодня, то будет завтра.
У Есиповой до сих пор было только два урока, но Захаров нашёл, что я уже сделал успехи. Так ли или не так, но только заниматься у Есиповой – одно удовольствие. И каждый раз, готовясь к уроку, я тщательно отделываю свою вещь, чтобы звучала чётко, понятно и умно. Какая благодать, что я перешёл к ней от Винклера!
Но о Винклере память всё же свята. И в память прежних добрых лет, я летом сочинил специально для него четыре фортепианных этюда и посвятил их ему, «глубокоуважаемому учителю». Позавчера я их поднёс Винклеру - надо будет завтра «случайно» встретить в Консерватории и узнать, как они ему понравились. Мясковский нашёл в них большой успех и шаг вперёд. Я лично нахожу, что они несколько необтёсаны, как первый опыт этого рода, но всё же удачней, чем я думал, начиная их сочинять.
Для Лядова я переделал старую сонату. Она мне очень нравится свежестью своих тем, абсолютной чистотой голосоведения и фортепианностью изложения. Мясковский отнёсся к ней довольно холодно, недовольный старообразной кадансировкой, а вообще она имеет успех. Виноградов её слышал и обещал выучить и сыграть Есиповой в классе. Только не теперь, а позднее. Это ужасно интересно. Что же касается Лядова, то он увидит её завтра.
Черепнин начал свои занятия очень энергично. Установил очередь для дирижирования, уже прошёл несколько партитур с нами. Если всё пойдёт так, то будет очень хорошо, и каждый будет раз в неделю дирижировать. Завтра моя первая очередь, и я сегодня усердно разучиваю партитуры и махаю палочкой. С непривычки.
В четверг второй раз встретил в Консерватории Лёсечку Глаголеву.
Узнав, что у меня соната, заставила меня сыграть ей и пришла в восторг. А затем очень удивила меня, сообщив, что получила повестку в консерваторский хор и намерена записаться в него. Интересно посмотреть, как это она запоёт в хоре.
В тот же четверг встретил Макса. Поболтали с ним довольно мирно. Я выразил сожаление, что его редко видно в Консерватории. И действительно жаль.
Чаще же всех встречаю Верочку Алперс. Как видно, она больше и больше ко мне привязывается. Да и я люблю бывать с нею.
Один раз в Консерватории я всё поджидал её, пока кончится у неё урок с Штейнбергом, чтобы идти вместе из Консерватории, и не дождался - может, она уже и ушла - оделся и вышел. Направился к Юргенсону за нотами, но перейдя площадь - а может, ещё не ушла! - вернулся назад в Консерваторию будто за нотами. Верочки не встретил, посмотрел туда, сюда и решительно вышел. Однако, дойдя до того же самого места, я нашёл, что, пожалуй, сподручней пойти не к Юргенсону, а к Иогансену, - и ухватился за эту мысль, так как для этого надо было идти назад, и я лишний раз шёл мимо Консерватории. Вероятно, мне было стыдно самого себя, и я пошёл не прямо, а вокруг Консерватории. С другой стороны, этот путь был длинный, и у меня было больше шансов встретить Верочку. И вот, когда я уже подходил к памятнику Глинке, из-за угла показалась она, Верочка. То-то как я обрадовался!
Она, конечно, удивилась, увидав меня с этой стороны.
- Откуда вы?
- Я собрался за нотами к Юргенсону, а потом раздумал и пошёл к Иогансену.
