– Конечно, этот летний, тот зимний.
Отключили воду. Занятия не отменил. Сливали из батарей и промывали во время уроков унитазы. Выстояли. Без света можем, без воды умеем, без денег отлично обходимся. Совершенство образования неоспоримо.
Если бы в шахматах так же часто меняли правила игры, как у нас, что бы осталось от шахмат? Шах бы давно сдох, только мат бы и остался.
Вызывал городской начальник, знакомил с очередной анонимкой. Пишут обычное: «Пьет, в кабинете курит, с женами чужими гуляет». Нынче повеяло свежестью. Я, оказывается, израильский шпион. Хотя в роду, кроме русских и татар, никого не было.
Порой люди не из нашей ниши задают страшный вопрос:
– А тебя дети или учителя любят?
– Не знаю, но иногда улыбаются.
Пробую учителям объяснять, что мы не вправе роптать. Всё, что не так в этом мире, – дело рук наших учеников. Нам не хватило ума, сердца надоумить их на добро. На лицах вижу непонимание. Вот это непонимание и беспокоит больше всего.
Классная руководительница пригласила на родительское собрание в десятый класс. В аудитории, как обычно, мамы без пап. Их возмущает тон, жесты, набор слов преподавателя основ безопасности. Они распаляли друг друга, требовали огородить детей от этого солдафона. Я им рассказал весь его боевой путь и в конце добавил, что это единственный учитель, от которого пахнет настоящим мужчиной. Призадумались и согласились. Расходились с улыбками.
Порой в сумки учительниц подкладываю сюрпризы. И вот однажды заходит моя преподавательница к приятельнице в гости:
– Как ты понимаешь, жизнь у нас, педагогов, несладкая. При этом открывает сумку и машинально достает оттуда пакет с сахаром. Другой сунул в сумку с тетрадками бутылку водки с пакетом огурцов. Пришла она домой, как обычно, поздно. Муж встретил раздраженный и от порога начал ворчать:
– У нас дома, как всегда, полный порядок: ни выпить, ни закусить.
– На выпивку ни ты, ни я не зарабатываем.
И начинает выкладывать тетрадки на кухонный стол, и водку, и огурцы.
Он ее весь вечер на руках носил.
Сегодня один преподаватель радостно заявил:
– Знаешь, директор, тебя моя жена не любит.
Позвонила сотрудница министерства образования:
– Поймите вы, наконец, Попов, вы со своей школой нам всем просто мешаете работать.
Одна опытная учительница важно заявила:
– Нынче одна в постель не укладываюсь.
– Интересно полюбопытствовать, с кем?
– С мудростью сплю в обнимку, директор.
Министра образования необходимо выбирать всенародно и более тщательно, чем президента. И каждый год голосованием решать вопрос о его заработной плате.
Порой спрашивают: «Почему не защитился?»
Мне нечего защищать, ничего своего у меня нет. Весь состою из людей, из их книг, из впечатлений, из влюбленности во что-то. Частной собственностью не обладаю, к вещам равнодушен, прочитанное раздаю. К пиджакам отношусь, как Николай Рубцов. Он не понимал, зачем второй, если на плечах уже висит один. В юности любовь считал собственностью, сейчас понимаю: ошибался.
К себе претензий много, полное разочарование наступило во время Бесланской катастрофы. Я не учитель, во мне нет подвига. Детей нет, а я есть…
Явилось КРУ. Предупредил заранее, что у меня работает фронтовик на полставки, наш самый легендарный учитель. Он не хочет подтверждать высшую категорию, старый человек устал доказывать, что высшую категорию учителя он завоевал на фронте. Пропустите, не заметьте.
Заметили, не пропустили. Научили рыть, вот они и роют, невзирая ни на что.
Патриотизм – последний патрон государства, жаль, он у нас всегда не в ту сторону нацелен. Провинциальность – процедура унизительная.
В школах могут висеть портреты политиков, но в детском возрасте. В нынешнем виде они не имеют никакого отношения к образованию.
Директор от учителя отличается счастьем. Когда был учителем, в череде уроков порой мелькали его частички.
Сейчас боюсь – от зависти отнимут, ославят. Научился молчать лицом. Что бы ни случилось, текст на нем не должен прочитываться.
Ходил по урокам, на одном обнаружил, что учитель к уроку не готов. На оперативке в сердцах сказал:
– Кажется, некоторым в жизни сильно повезло: если бы я был чуточку помоложе, я бы тех, кто не готов к уроку, на глазах детей придушивал. Пусть бы посадили, но все равнодушные знали бы: выйду и еще одного придушу.
