девичий смех.
Кому-то зрада
и перемога,
а нам победа —
одна на всех.
Отречённые братья выходят на свет,
по бесчестию каждый разут и раздет,
и, прикрыв наготу ароматом,
улыбаются встречным солдатам.
Ковыляют неспешно один за другим,
озираясь по-детски, как будто благим
и таким непосредственным взглядом,
что никто не ударит прикладом.
Безобидные люди, хоть пальцем крути,
но торчат вместо рук роковые культи,
где набиты, как ценник на пластик,
черепа в обрамлении свастик.
Иным оставим футбол и пиво,
а сами в пекло пойдём красиво.
У барной стойки не ждут мессию.
Плохие парни спасут Россию.
Не надо больше домашней каши.
Пусть на шевронах подруги наши
так улыбнутся, что, обессилен,
умолкнет сладкоголосый Сирин.
Пока иные — не то что парни,
а так — печеньки от мишки Барни —
расскажут байки про аннексию,
плохие парни спасут Россию.
Обвисло небо, земля в растяжках,
нас очень много, и мы в тельняшках.
Иные дома сидят в пижамах,
носы в повидле да яд на жалах.
Такие люди не знают жизни,
им непосильна любовь к Отчизне.
И пусть иные подобны змию,
плохие парни спасут Россию.
У детей на историю
собственный взгляд,
они лучше нас понимают,
о чём говорят.
Вот и мой малолетний сын
словами вселенную грузит,
рассказывая о тех,
кто жил в Советском Союзе.
Взяв меня за руку,
водит по площадям
и говорит без умолку,
уши мои не щадя:
— Советские люди были
такими большими,
что не могли поместиться
в обычной машине,
поэтому чаще
ходили пешком,
когда на Берлин, а когда
за парным молоком.
Улыбались друг другу,
будто ничто не тревожит,
и были они, представь себе,
на памятники похожи.
А ещё советские люди
были умнее всех,
знания помогали
раскалывать грецкий орех.
Возьмут его в руки, бывало,
и даже не будут стараться,
орех разлетится сам
на тысячу электростанций.
Советские люди были
сильнее индийских слонов,
могли на субботниках брёвна
подкидывать до облаков,
и если детей обижали
свирепые бабайки,
то рвали советские люди
свирепых бабаек на майки.
Слушаю и удивляюсь,
вопрос возникает один:
откуда так много знает
мой малолетний сын?
Я ведь ему не рассказывал,
но память моя бородата,
точно помню, что были
такие люди когда-то.
Со всех сторон предатели,
кругом одни враги…
Сто лет стоят у матери
в прихожей сапоги.
Отцовские, как новые,
с калошами рядком,
подошвы коронованы
железным каблуком.
На старте, что на финише, —
один потенциал.
Я раньше, даже выпивший,
сапог не надевал.
Отечества и отчества
ни разу не сменил.
Отец мой вроде плотничал
и пчёлок разводил.
У горизонта пасмурно.
Мне издали видать
разграбленную пасеку
и вражескую рать.
Играть судьбе изломанной
в бездомного щенка.
Горит, как зацелована
предателем, щека.
И жизнь ещё не прожита,
не набраны долги,
но я иду в прихожую
примерить сапоги.
Селу
сегодня
повезло,
бойцы
зачистили
село.
Другому
также
повезёт,
в него
зайдут
бойцы
вот-вот.
Потом
военная
метла
зачистку
третьего
села
начнёт,
и будет
чисто
на свете
без
фашиста.
Пока ревёт
столетним кедром
войны
разинутая пасть,
хочу семейную
легенду
вам рассказать
не торопясь.
Мы забываем
в суматохе
о том, что
рождены людьми,
и в обезумевшей
эпохе
найдётся место
для любви.
Земля
плотнее каравая
казалась каждому
бойцу,
когда Вторая
мировая
шла к очевидному
концу.
В Европу
Съездивший
без визы,
в день завершения
войны
мой дед улыбку
Моны Лизы
набил себе
на полспины.
Не ведаю,
в какой газете
каких
поверженных
племён,
он репродукцию
заметил
и был изрядно
впечатлён.
Домой
Вернувшись
к сенокосу,
работал в поле
без прикрас,
рубаха вымокла
до сноса,
и дед рубаху
снял на раз.
Сельчане
выпучили зенки,
увидев деда
со спины, —
они узнали
в иноземке
девчонку
с нашей
стороны.
Не надо
Патоки
Сердечной
под выцветающей
луной.
Женись на той,
что будет вечно,
как чувство Бога,
за спиной.
Судьба скучает
без каприза.
Мальчишник был
в кругу друзей,
где перебили
«Мона Лиза»
на вензель
бабушки
моей.
С тех пор
что только
не бывало,
но в службе ратной
и в труде
у деда
на спине сияла
одна улыбка —
Анны Д.
В миру ли на ветру, в молитвах и борьбе
я точно не умру от жалости к себе.
Как три копейки прост, продлив отца и мать,
я буду в полный рост безвременье встречать.
На вороном коне без отдыха и сна.
Удача будет мне, как женщина, верна.
Под орудийный бит, открыв клыкастый рот,
архангел протрубит победных восемь нот.
С поддержкой огневой в пыли святых дорог
вы будете со мной, и с нами — русский Бог.
Если вечером выйдешь на запад,
то под утро придёшь на восток.
Будто юбка у барышни, задран
этой пёстрой землицы кусок.
Кто ходил, тот уже не расскажет.
Только ветер до нас донесёт
вместе с запахом крови и сажи
аромат азиатских широт.
Немытые руки раскинув,
подпрыгнув и завереща,
вернётся на родину Киев
откушать с устатку борща.
Хромая на правую ногу,
протиснется ближе к столу
и скажет: «Насыпьте немного
борща дорогому хохлу».
И будет плести небылицы
в кругу сердобольных мещан
