плечом к плечу — товарищ.
Ты с нами, мы в одном строю,
ты тоже месишь глину.
Я грудью за тебя стою,
ты — прикрываешь спину.
Мороз нахлынувшей зимы
и жар лихой годины…
Ты тоже здесь, и, значит, мы
никем непобедимы.
Едем на раздолбанных КамАЗах,
тишину колёсами размазав,
в сторону вчерашнего ристалища
забирать погибшего товарища.
Он один лежит на поле боя,
всматриваясь в небо голубое
белыми, как облако, глазищами,
не двумя глазищами, а тыщами.
Едем по колдобинам и пашням
за как будто без вести пропавшим,
чтобы от прекраснейшего воина
было хоть чего-то похоронено.
Вернулись парни с боевого,
вернулись на своих ногах.
Жива Россия и здорова,
чего не скажешь о врагах.
Сгущались над равниной тучи,
но верен был и был суров,
как Божий суд, отряд летучий
безбашенных штурмовиков.
Отваге есть куда излиться
слепящим ливнем из ведра.
На месте вражеских позиций
теперь бездонная дыра.
И проще самого простого
сказать о сущностях земли:
вернулись парни с боевого,
распили чай и спать легли.
Целый
день
на бэтээрах
перекрашивали
снег,
и под
вечер
батарея
разрядилась
на ночлег.
Парни
расползлись
по норам,
я остался
до утра
брать
бессонницу
измором
под журчание
костра.
Много жара,
мало дыма.
Ночь
исполнена
огней.
Можно
думать
о любимой
как о женщине
своей.
Сохнет
сброшенная
каска,
скачет
месяц
голышом.
Всё настолько
распрекрасно,
что немного
хорошо.
Лес молчит,
но ловишь
ухом:
всякой нечисти
в укор
звучно тянет
русским духом
изо всех
звериных
нор.
Полночь.
В небе
звёздный улей.
Поле белое
лоснится.
Развлекает
в карауле
сердобольная
синица,
и шевелятся усы
нашей
лесополосы.
В блиндаже
чужая нычка
переполнена
бычками.
Птичка
ростом невеличка,
а по воздуху
чеканит,
чтоб
уставший караул
от мороза
не уснул.
Сколько
клювиком
ни щёлкай,
не возьму тебя
на мушку!
Время льётся,
как сгущёнка
в металлическую
кружку,
и как будто
сотню лет
нет войны
и смерти
нет.
Поднимется ветер, уляжется боль.
Война как вершина искусства.
Мне так не хватало разлуки с тобой,
что я обесценивал чувства.
Не думал, что буду способен мечтать,
от пуль укрываясь в траншее,
о том, как любви кровяная печать
свой след оставляет на шее.
Не верил в умение слепнущих глаз
твой образ ловить до рассвета —
в тумане, в дыму ли, который прожгла
ракетница, будто комета.
Не знал, что надменные губы твои
дрожат, если я исчезаю.
Война как вершина искусства любви.
Я думаю, верю и знаю.
Не скулишь
и не пишешь прошений,
просто служишь Отчизне своей.
Здесь на каждую сажень траншеи
по десятку великих людей.
Нервно курит
столичная роскошь,
где под вечер, шагая с крыльца,
обязательно локтем порвёшься
о фарфоровый бок подлеца.
Хорошо.
Здесь окопная копоть
петербургского снега белей.
Только свистнешь, увидишь укропа
в обоссатом от страха белье.
Натянув
керамический панцирь,
за бабахом услышишь бабах.
Здесь великие мысли роятся
у великих людей в головах.
Бедолага
с жетоном на шее
рядом с теми, кто лучше и злей,
не скулишь и не пишешь прошений,
просто служишь Отчизне своей.
Растопырило небо
продрогшую лапу
и моргает глазищем:
— За кого ты воюешь?
— За маму и папу!
За могилки
на старом кладбище…
Облака опустились
на чёрную кочку,
о любви промяукав:
— За кого ты воюешь?
— За сына и дочку,
за родителей
будущих внуков!
Отвечать на простые
вопросы без мата
переходит в привычку:
— За кого ты воюешь?
— За лучшего брата
и за лучшую в мире
сестричку!
— От слепого огня
уходя по туману,
будто прячась в кулису,
за кого ты воюешь?
— За Инну и Анну,
за Марию
и за Василису!
— На тарелку сгружая
овсяную кашу,
что гороховой гаже,
за кого ты воюешь?
— За Родину нашу,
за Россию —
и проще не скажешь.
