Я всегда думала, что слишком люблю жизнь. Прежде всего, потому, что уже встречалась со смертью и поняла, что не сделала ничего, чтобы встретить ее спокойно и без сожалений. Я любила жизнь не потому, что боялась умереть. Я любила ее за ощущение самой жизни, ибо чувствовала себя живой каждой клеточкой своей телесной оболочки. Чувственное восприятие жизни ничто не могло заменить, и оно было единственно реальным ощущением моего тела. Что же касается души, то она воспринималась, как нечто эфемерное, возможно, придуманное и потому не имевшее ничего общего с жизнью вообще. Нельзя почувствовать душу телом, как нельзя коснуться ее рукой. Но прикосновение рук к своему телу ощущается легко, и также легко мы относимся к жизни и тому, что живем и дышим.
И пусть я пропустила одну слишком важную и существенную деталь — невозможность существования жизни без души, ибо наше тело не только ее храм, но и ее тюрьма, я никогда не забывала, насколько сильна связь между физическим телом и душой. Гибель хотя бы одного из них убивает саму жизнь, и смерть Алекса стала последним гвоздем, забитым милордом в гроб, где была похоронена моя душа, ибо Алекс и был моей душой. Мое тело перестало ощущать жизнь, потому что внутри него все сгорело, а пустота не способна что-либо чувствовать, кроме боли, и не способна победить эту боль. Разве что выпить чашу с ядом или напиток забвения. Но такого напитка не существует и потому остается лишь яд — кровный брат самой смерти…
Когда я увидела сэра Гаа Рона, меня посетила точно такая же мысль. Если у смерти есть брат, то его зовут Гаа Рон…
Мы добирались до северной заставы недолго. Милорд был молчалив всю дорогу, но не позволял мне отдаляться от него. Наши кони бежали рядом, почти синхронно, и я не придавала этому ни малейшего значения, одновременно понимая, насколько часто милорд оказывает мне мелкие знаки внимания. Он был предупредителен и галантен, как никогда, предлагая руку каждый раз, когда я скатывалась с седла или взбиралась на него. Он устраивал привалы чаще, чем требовалось, и вкладывал в мои руки лучшие куски мяса, хлеба и сыра прежде, чем приступал к обеду сам. Это забавляло меня и тревожило одновременно, и что-то черное ворочалось во мне, заглушая простые добрые эмоции, и знакомое чувство холода беспрепятственно расползалось по телу.
Милорд позволил моим гвардейцам находиться рядом с нами, и они были ближе к нам, чем собственные воины милорда. Он демонстрировал им свое доверие и дал понять, что моя безопасность важна для него ничуть не меньше, чем собственная.
Следует признать, что мои гвардейцы легко нашли общий язык с воинами милорда и давно уже не держались особняком. Мне даже показалось, что их отношения с ними больше напоминали отношения приятелей, чем противников, временно находящихся в состоянии перемирия. И это было хорошо.
Мы добрались до места назначения без каких-либо происшествий и задержек. Застава напомнила мне огромный пионерский лагерь своими однотипными зданиями, большими палатками, дорожками, посыпанными речным песком, зеленым парком и мелким озером, расположенным в самом его центре. Только стены вокруг лагеря были из белого камня и по всему периметру стояли каменные башни.
Все увиденное впечатляло, ибо северная застава была, по крайней мере, раза в два больше, чем наша застава на границе с Ночными землями — самая крупная из всех наших застав. Я вдруг поймала себя на мысли, что думаю о северной заставе, как о вражеском укрепленном объекте, который следовало внимательно изучить.
Милорд направил своего коня к одному из домов, явно построенному еще до войны, когда люди предпочитали украшать строения резными узорами и фигурами диких зверей из Ночных земель. Нас встречала целая делегация, и мне не нужно было знать сэра Гаа Рона в лицо, чтобы понять, что высокий черноволосый человек с холодными глазами и есть правая рука милорда.
Я увидела его точно таким, каким увидела однажды Алекса — за спиной сэра Гаа Рона стелился серый туман, скрывавший черное, почти антрацитовое облако, поглощавшее дневной свет. От него веяло холодом, но не морозным воздухом зимы и не осенним пронзительным ветром, а холодом земли. Так холодно было в подполе старого дома моей бабушки, и до боли знакомый запах земли забрался в мои ноздри.
Вместе с тем, было похоже, что никто, кроме меня, не подозревал об истинной сущности этого человека. Да и был ли он им? В сумрачном мире черных лесов и озер, где еще совсем недавно я хотела остаться навсегда, водились самые разные существа, но у всех у них было нечто общее — холод и смерть за спиной.
Милорд и сэр Гаа Рон обнялись и глаза последнего остановились на мне. Что-то неуловимое в доли секунды промелькнуло на его лице, и еле заметно дрогнули веки в каком-то удивлении или замешательстве, словно он тоже что-то увидел у меня за спиной. Спустя мгновение черное облако исчезло, и сэр Гаа Рон больше не смотрел на меня.
— Надеюсь, ты пригласишь нас к себе? — Милорд искренне улыбнулся своему генералу, освободившись наконец-то от его объятий.
