Научившись владеть ею, я могла бы обрести умение сэра Гаа Рона предвидеть удар противника и знать, куда он будет направлен прежде, чем противник ударит. Обрести преимущество в бою и победить. Неужели старый Мастер прав и я могу победить Магистра? Все это промелькнуло в моей голове за какую-то секунду и навело меня на вопрос:
— А вы смогли бы победить сэра Гаа Рона, милорд?
Он задумался на какое-то мгновение, а затем покачал головой и прокричал:
— В своей жизни я не мог победить только двоих — своего отца и Рона, поскольку последний был учеником моего отца и таким же Хранителем моего тела, как Анжей твоего. Никто не может победить сэра Гаа Рона и моего отца, Лиина. Никто!
Поединок закончился с абсолютно предсказуемым результатом, и победа сэра Гаа Рона была встречена восторженным ревом всех зрителей. Да… За таким генералом пойдет в атаку любой, даже самый слабый из воинов, хотя вряд ли здесь есть кто-то слабее меня.
Еще один день закончился, и ночь спешила обрести власть над светом и всеми нами. Меня клонило в сон еще во время ужина, и милорд не стал затягивать его своими рассуждениями. Иногда он говорил о том, как полезна наша еда и насколько разнообразны оттенки ее вкуса и запаха, и какие желания рождает пища в наших головах, попадая на язык и в желудок. Надо признаться, у милорда это здорово получалось, и всем, действительно, было интересно слушать его, но я никогда не понимала, всерьез он говорит или тонко издевается надо мною?
В отличие от него я никогда особо не задумывалась над тем, что ела. Я не наслаждалась едой, а просто съедала ее, как топливо для своего организма. Милорд совершенно искренне полагал это чем-то вроде варварства и никогда не понимал, почему я не умею наслаждаться едой. И я не собиралась ему объяснять, что моя нынешняя жизнь не имела ничего общего с прежней жизнью — той, где еда являлась, прежде всего, топливом, и только потом удовольствием, если денег на удовольствие хватало…
Я заснула сразу же, как только добралась до подушки и «любимого» места на полу, а может быть и до того, как в нее рухнула моя голова. Еще в полете, так сказать. И впервые после сновидений о милорде и смерти принца Дэниэля я вновь увидела очень странный сон.
Мне снова снилось море, в котором утопали серебряные лучи горячего солнца. Часть их расплывалась по поверхности воды расплавленным серебром, ослепительно сияющим и причиняющим боль незащищенным глазам.
Волны выкатывали на берег гладко отшлифованные камешки, мгновенно сохнущие под солнцем, но также быстро намокающие от очередной волны. Под слоем прозрачной воды камни становились разноцветными, и каждая прожилка на них была похожа на кровеносные сосуды, по которым струилась каменная кровь. Эти неподвижные вены сплетались в причудливые узоры, каждый из которых был просто неповторим.
Люди вокруг меня смеялись и радовались жизни. Дети кричали, взрослые им отвечали, и мне казалось, что между людьми нет никакой разницы — все они были веселыми и беззаботными. Но чем дольше я смотрела на них, тем сильнее тревожилась, пока не поняла, что в общей массе находятся люди, пришедшие сюда не отдыхать. Они были серыми, безрадостными, лишенными красок жизни, и неприкаянно бродили по пляжу без цели, с обреченностью и недоумением на лице.
Тогда я подошла к одному из них и спросила, что с ним случилось, а он спросил меня в ответ: «Ты видишь его?», и тонкая рука с бледной и совершенно прозрачной кожей показала в сторону холмов. Оттуда спускался человек с черным агатовым шлейфом за плечами, и я знала, что это сэр Гаа Рон. Он подходил все ближе и был явно недоволен тем, что меня интересуют серые люди на солнечном пляже.
Сэр Гаа Рон подошел к нам и взял за руку моего собеседника, посмотревшего на меня глазами боли и отчаяния. В следующее мгновение я отшатнулась от него, ибо неожиданно поняла, что мой собеседник давно уже мертв и со мною говорила лишь его призрачная тень.
Вокруг меня неприкаянно бродили тени мертвых людей, и никто из живых не видел ни их, ни сэра Гаа Рона, пришедшего за ними. Он увел их всех за собою в сторону зеленых холмов, и солнце растворило их тени среди серых камней и островков зелени. Никто не вернулся обратно — только сэр Гаа Рон. Он подошел ко мне и протянул свою руку, словно тоже хотел увести в далекую даль за самый горизонт, но я сказала ему, что еще жива.
Я проснулась от чудовищной боли, мгновенно вспыхнувшей от прикосновения его руки, и в моих ушах прозвучал тихий шепот Гаа Рона, услышанный то ли во сне, то ли наяву: «Это легко исправить, миледи…».
Я вскочила с пола и зажгла свечу, а затем оглядела правое запястье. Оно выглядело совершенно здоровым и уже ничуть не болело, но ощущение кратковременной и острой боли было слишком реально, словно сэр Гаа Рон действительно прикоснулся ко мне. Сон хотел мне о чем-то сказать, но его смысл я поняла лишь через несколько дней.
