Моя неприязнь была слишком явной, чтобы не замечать ее, и милорд несколько раз бросал на нас обоих свои задумчивые взгляды, но к разговору не приглашал. И все же, несмотря на усталость, меня не тянуло в дом сэра Гаа Рона. Я вообще не хотела переступать порог его жилища, особенно ночью. И поскольку милорд все еще не закончил осмотр одной из восточных башен, требующей капитального ремонта или сноса, я играла роль незаметной подставки для бумаг, ибо милорд свалил мне на руки уже изученную техническую документацию по проекту строительства новой башни.
Парочка инженеров в это время что-то увлеченно доказывали милорду, и он внимательно их слушал, а я топталась возле них, пытаясь понять смысл их разговора и даже спора. Никто из присутствующих не обращал на меня внимания, но я чувствовала себя неуютно возле сэра Гаа Рона и не могла избавиться от неприятного чувства слежки за собой.
Мой инстинкт самосохранения был солидарен с моими чувствами, понимая, что не время и не место вступать в единоборство с человеком, способным легко победить лучшего воина сэра Каас Ли. Нельзя назвать трусом того, кто адекватно и объективно оценивает своего противника. Скорее уж трусом можно назвать дуэлянта, поспешно отвечающего на оскорбительный выпад мастера клинка лишь потому, что страх показаться трусом в глазах общества становится сильнее его собственного страха перед неминуемой гибелью.
Я согласна с тем, что нанесенное оскорбление не должно оставаться безнаказанным. Вопрос лишь в способе наказания, который зависит от времени, в котором мы живем; мира, в котором родились, и нашего собственного выбора. В конечном итоге, выбранный способ во многом зависит от нас самих. Предъявляемые к нам требования, исходят ли они от общества, в котором мы живем, или от нас самих, порой заставляют даже труса поступать так, как поступает храбрец, победивший собственные страхи. Человек, опасающийся суда общества за собственную трусость больше, чем самой дуэли, торопится не восстановить свою честь, а спешит потерять собственную жизнь. «Мудрец» же не снесет оскорбления, однако выберет способ восстановления чести, достойный его самого и его противника. И время не имеет значения там, где нанесено оскорбление, но время — не приправа к холодному блюду по имени месть, ибо отмщение восстанавливает не нашу честь, а утоляет нашу жажду избавления от боли. Правда лишь в том, что, даже реализуясь, она не утолит ее. Восстановление чести — это достойный отпор тому, кто покушается на нее. Достойный в том, что не содержит в себе ни действий, способных оскорбить в ответ, ни слабости, способной свести на нет все предпринятые усилия.
И все же в вопросах чести всегда очень много нюансов, незначительных на вид, но приводящих к серьезным последствиям, в том числе со смертельным исходом. Слепой гнев или слепая ярость — не самые хорошие советчики для поиска путей восстановления оскорбленного достоинства, ибо наша честь не может быть отомщена, но может быть восстановлена и очищена от оскорблений, как очищаются грехи, смываемые кровью или раскаянием. Разница лишь в том, что свои грехи мы смываем собственной кровью и собственным раскаянием, а оскорбленную честь очищаем кровью оскорбившего нас врага.
В этом мире последствия даже никчемного на вид оскорбления и несущественной на первый взгляд обиды могли привести к кровопролитным войнам между целыми государствами, что уж говорить о взаимных разбирательствах двух людей. Но следует отдать должное этому миру, ибо в нем не оскорбляли на каждом шагу и слова, произносимые в чей-то адрес, как и действия, реализуемые в определенных интересах, были продуманными и взвешенными от начала и до конца. И это относилось как к мастеру клинка, так и любому из простых горожан и жителей этого мира.
Кровь проливалась редко, ибо принести извинения за собственные слова и действия не считалось оскорбительным для своей чести, особенно при наличии вины. Подобные извинения не являлись чем-то уничижительным, ибо не каждый способен покаяться в собственной несдержанности и принести искренние извинения, но каждый понимал, что для этого требуется не меньше мужества, чем для принятия решения о вызове на поединок или положительном ответе на вызов. Ничто не гложет и не разъедает душу и сердце так, как понимание, что ты убил человека, которого оскорбил. В мире милорда поединок был способом восстановления своей чести, а не убийством невиновного.
И все же я могла ошибаться, ибо собственные рассуждения — не аксиома, а формула, требующая доказательств. Я всегда забываю о мотивах — вечном двигателе наших поступков. Порою намеренное оскорбление — всего лишь способ достижения поставленной цели, и честь не разлетится на сотни осколков, словно фарфоровая статуэтка. В то же время оскорбление не намеренное, а случайное, подразумевает наличие возможности извиниться и данная ситуация не затрагивает чести и достоинства, а касается лишь нашего умения прощать. Так что же из этого следует? Все наши дуэли — это способ восстановления своей чести или способ достижения цели?
