Швырнув первый попавшийся твердый предмет в огромное зеркало, занимавшее чуть ли не треть библиотеки и каким-то непостижимым образом делавшее ее в два раза больше, я с чувством полного удовлетворения наблюдала, как осколки стекла рухнули на пол. И мне было наплевать на те тысячи несчастий, что они сулили. Я даже не заметила первое из них — глубокий порез на правой щеке, задевший кровеносный сосуд. Я очнулась только тогда, когда кровь заструилась по шее и пропитала рубашку на груди. На развернутой ладони кровь казалась рубиновым вином — такой темной она была.
Кровь покидала мое тело, смешиваясь с гневом, подкравшимся ко мне, словно бешеный пес, оскаливший зубы. В первый раз за все время пребывания здесь я потеряла контроль над собой, поглощенная сильной яростью. Ее воздействие на мой разум было опасным и разрушительным. Именно в этот момент я увидела свое отражение в осколках зеркала и встретилась с глазами совершенно незнакомого мне человека. И тогда последние оставшиеся в раме части некогда огромного зеркала разлетелись вдребезги, разбитые окровавленным кулаком. Искаженное лицо, охваченное гневом, было моим, но оно несло на себе отпечаток тьмы, и я поняла, что милорду удалось очень быстро и легко уничтожить во мне что-то светлое, казавшееся мне прежде незыблемым. Глядя на изуродованные останки зеркала, я не узнала себя, и именно это привело меня в чувство.
Кровь не останавливалась, и я отправилась за помощью к дядюшке Кэнту, заменявшего нам доктора при несерьезных ранах и царапинах. Увидев залитую кровью одежду, он даже спрашивать меня ни о чем не стал, а быстро остановил кровь и перевязал голову. Разобравшись с моим порезом, он также вручил мне довольно большой кусочек желто-красной смолы, напоминавшей по цвету янтарь, но мягкой, словно глина. Она размягчалась в руках от человеческого тепла и обладала свойствами регенерации и скорейшего заживления ран. Я слышала о ней, но никогда не держала в руках, и знала, что даже небольшой кусочек стоит довольно дорого в мире, где совсем недавно основным занятием всего населения была гражданская война. С того дня я никогда не расставалась с этой живительной субстанцией, имевшей странное название Фаара, с ударением на второй слог. Я спрятала ее в потайном кармане собственной куртки и никому об этом не сказала.
Общение с Кэнтом успокоило меня, но видеть милорда я не могла и потому заперлась в своей комнате. Облюбовав любимое кресло, я неторопливо раскачалась, закрыла глаза и постаралась успокоиться.
Я нисколько не сомневалась в том, кто послал убийцу во дворец Дэниэля, и действия Магистра свидетельствовали о его готовности нарушить негласный договор с собственным братом, а вместе с ним и шаткое равновесие этого мира, давно балансирующего на грани войны. И мое присутствие в замке милорда становилось абсолютно бессмысленным.
Мастер был прав! Милорд вел свою игру и одновременно играл с нами. Дэниэль не просто возложил на меня власть и ответственность, он объявил меня равной ему, а это автоматически влекло наследование трона после его смерти. К этому я была не готова. Я не задумывалась над этим вообще, ибо не понимала до конца отношения между братьями. Но я и предположить не могла, что милорд способен подослать наемного убийцу. Даже отпуская Грэма, я была уверена, что мои сны — всего лишь плод моих фантазий и подсознательного беспокойства. Но затем я подумала, что кладбищами, где похоронены дети, погибшие от рук своих родителей, и родители, принявшие смерть от своих детей, можно опоясать весь земной шар, возможно, и не один раз. Почему же нужно делать исключение для братьев? Кровное родство не исключает убийства.
Мастер никак не комментировал изложенное в письме, но это говорило только об одном — он изложил факты, а составить заключение, сделать выводы и принять решение предложил мне. И сейчас передо мною стояла одна дилемма — остаться или вернуться?
И в том и в другом случае мы проигрывали, ибо мое возвращение не препятствовало милорду предпринять еще одну попытку взамен неудавшейся. К тому же мое стремительное бегство легко расценивалось, как обвинение милорда в организации покушения, а без доказательств — это было обвинение, оскорбляющее честь и достоинство Великого Магистра.
Как официальное лицо, гостившее у него, я не могла разбрасываться обвинениями, порождающими даже не дуэльные поединки, а войны. В своем письме Мастер не выдвигал никаких предположений именно потому, что любой прочитавший письмо до меня не должен был иметь оснований для ответного обвинения принца Дэниэля в оскорблении чести милорда.
А потом я вдруг подумала, что если бы покушение на Дэниэля увенчалось успехом, то я была бы уже мертва. Я даже вспотела от одной только мысли об этом. Одним ударом уничтожить принца Дэниэля и его наследника — это было в стиле милорда, и мне стало понятно значение его подарка. Он дарил мне смерть, но вряд ли подозревал, что Грэм вернулся к Дэниэлю из-за меня и потому задуманный план провалился.
