— Самое ужасное произошло с тобой на Вилле Гримальди. Уже под конец посещения гид повёл нас показать образцы камер. Это были каменные мешки метр на два, в которых днями и даже неделями стоя вплотную содержались несколько заключённых — их выводили лишь в туалет или для пыток.
— Да, да…в одной из таких камер я находился с Фелипе Видалем и другими мужчинами. Нам не давали воды… это была коробка без вентиляции, мы были все в поту, в крови и экскрементах, — пробормотал Мануэль, согнувшись пополам и опустив голову на колени. — А другие содержались в камерах-одиночках, клетках, могилах, конурах… судороги, жажда.… Вытащите меня отсюда!
Бланка и я заключили его в объятия, прижали к груди, целовали, поддерживая его и плача все вместе. Мы видели одну из этих камер. Я так умоляла гида, чтобы он разрешил мне войти. Я вынуждена была заползти на коленях, внутри неё я сжалась, присела, не в силах изменить позу или пошевелиться, и после того как они закрыли дверь, я оказалась в темноте, в ловушке. Я не выдержала более нескольких секунд и начала кричать, пока меня не вытащили оттуда, подхватив за руки. «В подобных условиях задержанные находились погребёнными заживо неделями, иногда месяцами. Отсюда немногие выходили живыми, и они сходили с ума», — сказал нам гид.
— Теперь мы знаем, где ты бываешь во сне, Мануэль, — сказала Бланка.
Наконец, Мануэля вытащили из каменной могилы, чтобы запереть в ней другого арестованного, они устали пытать его и отправили в другие центры заключения. Отбыв наказание в виде ссылки на Чилоэ, он смог уехать в Австралию, где находилась его жена, не знавшая о нём более двух лет и считавшая мужа умершим; у неё была новая жизнь, в которую травмированный Мануэль не вписывался. Некоторое время спустя они развелись, как случалось с большинством пар в ссылке. Несмотря ни на что, Мануэлю повезло больше, чем другим изгнанникам, потому что Австралия — гостеприимная страна; там он получил работу по специальности и смог написать две книги, забываясь в алкоголе и мимолётных интрижках, которые только подчёркивали его ужасное одиночество. Со своей второй женой, испанской танцовщицей, с которой он познакомился в Сиднее, они прожили вместе менее года. Он был не в состоянии никому доверять или вступать в любовные отношения, страдал от флешбэков с эпизодами насилия и панических атак и был в ловушке своей камеры на Вилле Гримальди или привязанный нагишом к металлической койке, в то время как его тюремщики забавлялись, пуская электрические разряды.
Однажды в Сиднее Мануэль врезался на машине в железобетонный столб — происшествие, маловероятное даже для такого напившегося, каким он был, когда его подобрали. Врачи из госпиталя, где пострадавший провёл тринадцать дней в тяжёлом состоянии и месяц без движения, пришли к заключению, что Мануэль пытался покончить с собой, и свели с международной организацией, помогавшей жертвам насилия. Психиатр с опытом работы с такими случаями посетил его ещё в больнице. Ему не удалось разгадать суть травм пациента, но он помог Мануэлю справиться с перепадами настроения, флешбэками с эпизодами насилия и паническими атаками, бросить пить и вести, казалось бы, нормальный образ жизни. Мануэль посчитал себя вылечившимся, не придавая особого значения кошмарам или внутреннему страху перед лифтами и замкнутыми пространствами, продолжал принимать антидепрессанты и привык к одиночеству.
Во время рассказа Мануэля погас свет, как это всегда бывает на острове в этот час, и никто из нас троих не встал, чтобы зажечь свечи, мы были в темноте очень близко друг к другу.
— Прости меня, Мануэль, — пробормотала Бланка после долгой паузы.
— Простить тебя? Я просто должен поблагодарить тебя, — сказал он.
— Прости меня за непонимание и слепоту. Никто не может простить преступников, Мануэль, но, возможно, ты сможешь простить меня и мою семью. Мы грешим бездействием. Мы проигнорировали доказательства, потому что не хотели быть соучастниками. В моём случае это хуже, поскольку в те годы я много путешествовала и знала, что публикует иностранная пресса о правительстве Пиночета. Ложь, думала я, коммунистическая пропаганда.
Мануэль притянул её к себе, обнимая. Я неуверенно поднялась, чтобы подбросить несколько поленьев в камин и найти свечи, другую бутылку вина и ещё чай. Дом остыл. Я накинула одеяло им на ноги, и свернулась калачиком на потёртом диване с другой стороны от Мануэля.
— Итак, твоя бабушка рассказала тебе о нас, Майя, — сказал Мануэль.
— Что вы были друзьями, ничего больше. Она не говорила о том времени, редко упоминала о Фелипе Видаль.
— Тогда как ты узнала, что я твой дедушка?
— Мой Попо — мой дедушка, — ответила я, отстраняясь от него.
Его откровение было настолько неслыханным, что мне потребовалась целая минута, чтобы охватить его масштаб. Слова с трудом достигали моего тупого разума, моё сердце запуталось, и смысл ускользнул от меня.
— Не понимаю…, — прошептала я.
— Андрес, твой отец, — мой сын, — сказал Мануэль.
— Не может быть. Моя Нини не стала бы молчать об этом сорок с лишним лет.
