— Раскован? Да он крепче морского узла. Полагаю, у него депрессия.
— Таков характер этого человека, американочка. Клоуном он никогда не был.
Тон и отсутствовавший взгляд Бланки лишний раз подтвердили мне, насколько сильно она его любит. Она рассказала, что Мануэлю было тридцать девять лет, когда его выслали на Чилоэ, и тот жил в доме дона Лионеля Шнейка. Его сломило длившееся более года тюремное заключение, ссылка, потеря семьи, друзей, работы, впрочем, всего, а для неё это было великолепное время: Бланку выбрали королевой красоты, и она планировала свою свадьбу. Контраст между их жизненными ситуациями оказался очень жестоким для обоих. Бланка почти ничего не знала о госте своего отца, хотя её и привлекал трагичный, с налётом меланхолии, вид этого мужчины; по сравнению с ним, остальные — и даже её жених — казались ей какими-то несерьёзными. Вечером, накануне высылки Мануэля, именно в тот момент, когда семья Шнейк отмечала возвращение экспроприированного участка в Осорно, она прошла в комнату к Мануэлю, чтобы доставить ему удовольствие, дать что-то запоминающееся, что он смог бы увезти с собой в Австралию. До этого Бланка уже занималась любовью со своим молодым человеком, успешным инженером из богатой семьи, католиком и сторонником военного правительства, полной противоположностью Мануэля и весьма подходящей партией для такой девушки, как она, но то, что было пережито этой ночью с Мануэлем, очень и очень отличалось. На рассвете они всё ещё обнимались и грустили, точно двое сирот.
— Он сделал мне подарок. Мануэль изменил меня, дал совершенно иной взгляд на мир. Он не рассказывал мне о том, что произошло с ним в тюрьме, об этом Мануэль никогда не говорил, хотя все его страдания я прочувствовала на собственной коже. Чуть погодя я прекратила отношения со своим женихом и отправилась в путешествие, — сказала мне Бланка.
В последующие двадцать лет она получала известия о Мануэле, потому что тот никогда не переставал писать дону Лионелю. Так, Бланка узнала о его разводах, его длительном пребывании в Австралии, а затем и в Испании, о его возвращении в Чили в 1998 году. К тому времени она сама уже была замужем с двумя дочерями-подростками.
— Мой брак катился ко всем чертям, мой муж оказался одним из этих хронических изменников, которых словно бы воспитали именно для того, чтобы его обслуживали многие женщины. Ты ещё поймёшь, до чего шовинистическая эта страна, Майя. Меня бросил муж, когда мне поставили диагноз; он не мог ужиться с мыслью каждый вечер ложиться рядом с женщиной без груди.
— А что произошло между тобой и Мануэлем?
— Ничего. Мы снова встретились на Чилоэ, два человека, немало раненных самой жизнью.
— Ты его любишь, правда?
— Не всё так просто…
— Тогда ты должна ему об этом сказать, — прервала я тётю Бланку. — Лучше бы ты занялась обустройством собственной жизни, чем просто ждать, пока он возьмёт инициативу в свои руки.
— В любой момент ко мне может вернуться рак, Майя. Ни один мужчина не захочет заботиться о женщине с такой проблемой.
— А у Мануэля в любой момент может лопнуть пузырёк воздуха в голове, тётя Бланка. Не стоит терять времени.
— И чтобы ты даже не думала совать свой нос в это дело! Последний, кто нам нужен в этом деле, — это американочка-сводня, — обеспокоенная, предупредила меня Банка.
Я же боюсь, что не вмешайся я в это дело, оба просто умрут от старости, не решив ничего. Позже, когда я приехала домой, то застала Мануэля сидящим в кресле перед окном, он редактировал свои разлетающиеся страницы с чашкой чая на столике, с Гато-Лесо в ногах и Гато-Литерато, лежащим калачиком поверх рукописи. Дом пропах сахаром: Эдувигис готовила дамасские сладости из последних в этом сезоне фруктов. Сладости замораживались в заранее припасённых банках разных размеров, готовые к зиме, когда, по её словам, изобилию даров природы наступит конец, а земля заснёт. Мануэль услышал, как я вошла, и сделал неопределённый жест рукой, но так и не оторвал взгляда от своих бумаг. Ай, Попо! Я не переживу, если что-то произойдёт с Мануэлем, ты береги меня, чтобы и мне не умереть вместе с ним. Я подошла на цыпочках и обняла его сзади, почувствовав от объятия лишь печаль. Страх перед Мануэлем я потеряла уже тем вечером, когда я без приглашения сама проникла к нему в кровать. Теперь я беру его за руку, целую, убираю еду с его тарелки — хотя он не может этого терпеть — кладу голову ему на колени, когда мы читаем, прошу почесать себе спину, что он, приходя в ужас, и делает. Мануэль больше меня не оскорбляет, когда я беру его одежду, пользуюсь его компьютером или вношу правки в его книгу; сказать по правде, я пишу гораздо лучше его. Я зарываюсь носом в жёсткие волосы Мануэля, и на него сверху, точно маленькие камешки, падают мои слёзы.
— Что-то случилось? — удивившись, спросил он.
— Случилось то, что я тебя люблю, — призналась я ему.
— Не целуйте меня, сеньорита. Больше уважения к старшим, — пробормотал Мануэль.
