И тут слезы хлынули потоком, ведь столько раз она мне говорила эти слова за последние четыре года – и перед началом углубленных курсов, и перед первым турниром, и когда я перешла в выпускной класс, и до болезни, которая едва не спутала мне все карты, и после. Я догадывалась, что, возможно, больше не услышу от нее таких слов. И пока она не унеслась прочь, напутствовать других, я прикоснулась к ее руке.
Она обернулась.
– Скажете вступительное слово? Я имею в виду, перед моей речью.
– Ох… – Она призадумалась.
– Я знаю, это должен делать директор, мистер Ротшильд, но для меня большая честь… ну, вы понимаете… только вы одна знаете… – Я снова глотала слезы. – …чего мне это стоило.
Миссис Т. кивнула с решительной улыбкой.
– Конечно, – заверила она. – Пойду переговорю с мистером Ротшильдом.
В зале аншлаг, голоса сливаются в рев.
Пожалуй, мне пора. Все уже строятся по алфавиту. Мое место между Уильямом Мэдисоном и Линн Нгуен. Все фотографируются, а я печатаю верхом на унитазе. Если меня ждет полный провал, да будет всем известно, что я была здесь, в кабинке, репетировала речь. Я сделала все, что в моих силах.
Странное дело, я снова вспоминаю Купа, не выходят из головы его слова: «Главное – правильно выбрать время».
И вот он, тут как тут, легок на помине – только что просунул голову в дверь и прокричал:
– Саманта Агата Маккой! Вылезай скорей отсюда, пошевеливайся!
Да, это Куп, кто же еще?
Все, заканчиваю.
С минуту мне казалось, будто грядет повторение Чемпионата, только в худшем смысле. «Чемпионат США. Часть вторая». «Чемпионат-2. Деменция возвращается». Только вместо прожекторов – ряды неоновых огней спортзала, а вместо скучающих ребят с родителями – целое море лиц, мои одноклассники; щелкают сотни фотоаппаратов, все застыло в немом ожидании.
Я стояла за кулисами.
Миссис Таунсенд прошлась по сцене, стуча каблучками, и поднялась на кафедру; через плечо у нее была бордовая лента.
– Дамы и господа, дорогие родители, дорогие выпускники, – начала она и помолчала, выждав, пока стихнет гул аплодисментов. – Слово предоставляется вашему спикеру, Саманте Маккой.
Я вышла – нет, выплыла, – нет, взлетела на сцену. Чтобы устоять на ногах, я облокотилась на кафедру, сжала руки.
И обратилась ко всем нашим близким, слившимся в бесформенное пятно:
– Оливер Голдсмит сказал: «Величайшая слава ждет не того, кто никогда не падает, а того, кто, падая, каждый раз встает на ноги».
А потом мозг отключился, но не так, как раньше. Отключились все посторонние мысли, слова и чувства. Мозг будто знал, что для вопросов не время, и скомандовал: «Ладно, раз уж мы здесь – за дело!»
Во время речи я совсем не думала, а только видела. Передо мной, Сэм-из-будущего, вставал ряд картин. Я видела Стюарта напротив меня за столиком в кафе, его взгляд из-под черных ресниц, и как он смеется за бокалом молочного коктейля; спокойное лицо миссис Таунсенд за компьютером; голубой отсвет аквариума на лице Дэви, когда она наблюдала за бойцовой рыбкой.
Десять минут спустя я уже говорила: «И если вам кажется, что силы ваши на исходе, можно спросить себя, где именно вы споткнулись и почему, и дать себе слово никогда больше не падать на том же месте. Для этого мы и учимся, извлекаем уроки – и в школе и в жизни. Но на этом работа не кончается. Если вы упали, вспомните, что впереди еще много хорошего, и, черт подери… – Всеобщий хохот.
Это был экспромт – ничего не поделаешь, вырвалось. Я оглянулась на учителей: одни давились от смеха, другие качали головами.
– И если вы упали, – продолжала я, тоже сквозь смех – то, черт подери, вставайте!
Лица одноклассников вновь обрели четкость.
– Спасибо, – закончила я под одобрительный гул.
И все же самое приятное ждало впереди. А именно, сейчас. Точнее, нет, не сейчас.
Сейчас я в машине, а речь о том, что последовало за торжественной частью.
Помнишь, как я грустила и досадовала, что за каких-нибудь полминуты можно свести на нет целых четыре года работы? Оказалось, я поспешила с выводами, ведь и наоборот тоже бывает.
Грянуло наше последнее «ура», взлетели в воздух выпускные шапочки – будто гановерский выпуск рассыпался, как карточный домик.
Линн Нгуен обернулась и бросилась мне на шею, как давней подруге, и мы обе дали «пять» Уиллу Мэдисону, и все те, кого я до сих пор знала только по именам и по затылкам, подходили ко мне и говорили: «Молодец!» – но даже и это не самое приятное; самое приятное, что мне вдруг вспомнилось, что есть прекрасного в каждом из них, как будто до сих пор я дышала этим, как воздухом, бездумно, неосознанно, а теперь хотелось с ними поделиться и узнать о них все. Нет, не их заветные мечты или мнение о неравенстве в обществе, а их настроение, планы на будущее.
– Линн, ты остаешься здесь, в Верхней долине? Я слышала, у тебя стажировка в журнале.
– Элена, ты выступила потрясающе! А откуда у тебя теннисные туфли на каблуках? Я и не знала, что такие бывают!
– Уилл, ты на следующий год будешь играть за футбольную команду Вермонтского университета?
Я вела
