На душе у меня полегчало. Вечером заглянул Тамм и, к удивлению моему, сообщил, что поскольку он заработал десять фунтов благодаря совету Люпина, он намерен пригласить нас с Туттерсами к себе в субботу, и мы с Кэрри его заверили, что будем непременно.
22 ЯНВАРЯ.
Обыкновенно я не выхожу из себя с прислугой; но вынужден был довольно строго указать Саре на злокачественную манеру, которую недавно она себе усвоила — убрав со стола после завтрака, так встряхивать скатерть, что крошки летят на ковер и потом попадаются вам под ноги. Сара ответила очень грубо:
— A-а, вам бы только жалиться.
На это я ей заметил:
— Нет, я не жалуюсь. Я всего лишь с вами говорил на той неделе по поводу куска желтого мыла у вас на каблуке, который вы таскали по ковру гостиной.
Она сказала:
— И на завтрак свой завсегда ворчите.
Я ответил:
— Нет, я не ворчу. Но, кажется, я вправе сетовать на то, что никакими силами не могу добиться яйца, сваренного вкрутую. Стоит разбить скорлупу, как оно у меня разбрызгивается по всей тарелке, о чем я уже раз пятьдесят вам заявлял.
Тут она начала кричать и закатывать мне сцену; но к счастью, как раз проходил мой автобус, так что у меня явился хороший повод ее покинуть. Тамм оставил вечером записку, чтоб мы не забыли о субботе. Кэрри сказала остроумно:
— Он еще ни разу не приглашал к себе друзей, как уж тут забыть.
23 ЯНВАРЯ.
Попросил Люпина, чтоб постарался поменять те жесткие щетки, какие недавно он мне презентовал, на что-нибудь помягче, поскольку парикмахер говорит, что мне сейчас следует щадить мой волосяной покров.
24 ЯНВАРЯ.
Вот оно и дома — новое каминное зеркало для малой гостиной. Кэрри очень мило пристроила веерочки сверху и по обеим сторонам. И комната сразу стала выглядеть гораздо, гораздо красивее.
25 ЯНВАРЯ.
Только мы отпили чай, как входит не кто иной, как Туттерс, который больше трех недель не появлялся. Я заметил, что он выглядит совсем даже нехорошо, и я сказал:
— Ну, Туттерс, как поживаете? Вид у вас унылый.
Он ответил:
— Да! И на душе у меня уныло.
Я сказал:
— А что случилось?
Он ответил:
— Да так, две недели был прикован к постели, а больше ничего. Одно время доктора совсем от меня отказались, и хоть бы живая душа меня проведала. Никто даже не потрудился поинтересоваться, жив я или умер.
Я сказал:
— Впервые слышу. Сколько раз вечером проходил мимо вашего дома и думал, у вас общество, такой во всех окнах сиял свет.
Туттерс ответил:
— Нет! Единственное общество мое были жена, доктор, да квартирная хозяйка, которая оказалась сущим золотом. Мне странно, что вы так ничего и не заметили в газете. «Новости велосипедиста» этого не оставили без внимания, насколько мне известно.
Я решил его ободрить и сказал:
— Но сейчас-то вы совсем оправились?
Он ответил:
— Не в том вопрос. Вопрос в том, дает ли нам болезнь возможность узнать, кто
Я сказал, что подобное наблюдение его недостойно. И как назло, тут же заявляется Тамм, изо всех сил стукает его по спине и кричит:
— Эй! Вы что ли привидение увидели? Как будто напугались до смерти, ну вылитый Ирвинг в «Макбете».
Я сказал:
— Полегче, Тамм, человек перенес тяжелую болезнь.
Тамм буквально покатился со смеху и заявил:
— Н-да, видок у вас довольно гадкий.
Туттерс ответил сдержанно:
— И столь же гадко я себя чувствую, хотя едва ли вас это огорчит.
Последовало неловкое молчанье. После чего Тамм сказал:
— Ну ничего-ничего, Туттерс, завтра вы с мадамой придете под мой скромный кров, и я вас слегка встряхну; бутылочку откупорим.
26 ЯНВАРЯ.
Случилось уму непостижимое. Мы с Кэрри пришли к Тамму, как было условлено, к половине восьмого. Мы стучали, мы звонили — и ничего. Наконец отодвинулся засов, и дверь приоткрыли, придерживая на цепочке. Некто в жилетке высунул голову и сказал:
— Кто там? Чего надо?
Я сказал:
— Мы к мистеру Тамму, он нас ждет.
Ответом было (насколько я мог расслышать, ибо тявкала собачонка):
— Ждет он, как же. Его и дома нет, мистера Тамма.
Я сказал:
— Стало быть, он вот-вот придет.
При этом моем умозаключении дверь захлопнулась, и мы с Кэрри остались на ступенях, под налетавшим из-за угла пронизывающим ветром.
Кэрри мне посоветовала снова постучать. Так и было сделано, и тут только заметил я, что молоточек свежевыкрашен, и краска осталась на моих перчатках — которые, следственно, вконец испорчены.
Я несколько раз постучал в дверь тростью.
Тот же мужчина открыл дверь, снял цепочку и стал меня оскорблять. Он кричал:
— Ишь придумали! Краску своей тростью соскребать, всю красоту мне портить, а? Ни стыда ни совести!
Я сказал:
— Прошу прощения, но мистер Тамм пригласил…
Он даже не дослушал. Он крикнул:
— Плевать мне на мистера Тамма и на всех его знакомых! Это дверь
Да что мне наглость этого типа! Я едва ее заметил, это была зауряднейшая вещь в сравнении со скандальным поведеньем Тамма.
В эту минуту явились Туттерс и его супруга. Туттерс еле ковылял, тяжело опираясь на трость; но он взобрался по ступеням и спросил, что все это значит.
Последовало такое объяснение:
