Обедали в старом порту. Просмотрела
Как-то один журналист спросил меня, как я понимаю счастье. Я ответила, что для меня счастье – это состояние души. Не знаю, как его описать, да это и неважно, главное, что я его переживаю. Я уверена, что счастье не связано с работой. Может быть, для кого-то счастье в детях? Для меня оно – в любви. В этом я не сомневаюсь.
Вчера мне позвонили от Отто Премингера, предложили встретиться в среду. Обычно я от таких предложений отказываюсь. Америка меня пугает. Англия приняла меня холодно. Я выбрала Францию потому, что Франция выбрала меня. Здесь я чувствую себя счастливой и в безопасности. Франция меня удочерила. Я никогда не завидую французам – это было бы просто глупо. Если какую-то роль отдают французской актрисе, я говорю себе: «Ну конечно, это нормально». Я понимаю, что все, что я делаю, другие могут сделать лучше. Но только не в случае «Барана». Я сразу поняла, что эта небольшая роль для меня. Роль влюбленной женщины и неудачницы, роль смешная и грустная. У меня не было никаких амбиций, потому что со мной играли актеры и актрисы классом выше меня. Я очень старалась им соответствовать, и все они мне помогали.
«Тебя здесь кормят, и поят, и дают крышу над головой», – заявил сегодня вечером Серж. «У меня ничего нет», – ответила я. Моя комната – это моя комната, но он решил сунуть нос в мои бумаги и еще возмущался, что у меня в них бардак.
Первое. Это не бардак. Второе. Даже если в них бардак, тебя это не касается. В большинстве домов есть уютная гостиная. В нашем доме вместо гостиной – великолепный музей. Стоит мне поставить свою корзину на его рояль, он негодует, утверждая, что я его поцарапала. Тот факт, что я сама нашла и подарила ему ковры, бронзовых крыс и коллекцию заводных обезьян, не в счет.
Все здесь принадлежит ему, а я не имею права даже слово сказать. Я сижу на стуле и боюсь шевельнуться – вдруг что-нибудь сломаю. Особенно если он в комнате. Впрочем, заходить сюда в его отсутствие мне запрещено. Я могу находиться на кухне или у себя в комнате. Я всегда считала эту комнату своей и купила сюда у Марлен Кастен шторы и покрывало. С какой стати он на меня орет? Это покрывало в стиле пэчворк, я сама его выбирала. Почему он позволяет себе говорить, что это рванье? Я заплатила за него свои деньги. В нем мне дорога каждая деталь, за это я его и люблю. А мои бумаги – вырезки из газет, письма, счета? Если они лежат грудой на столе, это еще не делает их грязными. Если уж говорить о грязи… На себя бы посмотрел! Четыре месяца не принимал ванну! Ноги просто черные! Он же хранит бумаги в библиотеке, так почему я не имею на это права? Он говорит, что работает моим секретарем. Но вместо того чтобы заполнять за меня банковские чеки, лучше научил бы меня делать это самостоятельно. Я плохо разбираюсь в денежных делах. Он говорит, что по своей доброте дает стол и кров мне и моим детям. Господи, он что, забыл, что один из этих детей – его собственный? Когда он предложил мне переехать к нему, он взял на себя ответственность и за Кейт. Почему сейчас он пытается обернуть это против меня?
Скорее всего, он рылся в моих бумагах в поисках секретной переписки. Он уже вскрывал мое письмо Эндрю, которое я оставила на столе, – держал его над паром. В любом случае он читает большую часть моей почты. Но факт остается фактом: у меня в этом доме нет своего места. Он вынужден жить с женщиной, склонной к беспорядку, а я – с маньяком, помешанным на вещах. Для меня это тоже нелегко.
Он вошел ко мне с восклицанием: «О-ля-ля!» – но я не поддалась на его уловку. Я куплю себе коттедж, и, когда он будет ко мне приходить, ему придется соблюдать мои правила. Но у меня нет денег. Все, что у меня остается, уходит на оплату дома на Чейн-Роу. Джон никогда не дал на Кейт ни гроша. Одним словом, я не в том положении, чтобы вкладывать средства в старые камни. Интересно, когда-нибудь у меня появятся деньги на покупку своего дома? Дома, в котором я смогу проводить выходные так, как мне хочется, и который обставлю по собственному вкусу? Пусть это будет очень скромное жилище, но оно будет мое?
Как мне себя жалко! Шесть лет прожить с человеком, который цедит тебе сквозь зубы: «Тебя здесь кормят». По-моему, это слишком. У меня такое ощущение, что и после десяти лет совместной жизни он будет внушать мне то же самое, пока я не пойму, что не значу для него ровным счетом ничего.
