Я благодарен ей за такое отношение, но предполагается, что она моя давняя подруга, а не какая-то любопытная новенькая. Я стреляю в нее взглядом. Она молча произносит «ой» своими чудесными губками и улыбается так, — очевидно, что это она выучила хорошо, — чтобы быть прощенной любым, имеющим член, независимо от того, насколько серьезной была ее вина.
— Нет, так неправильно, — набрасывается Диана, пытаясь вынуть ее ногу у нее же изо рта и отодвинуть мою от ее задницы. — Я имею в виду, что они хотят, чтобы это было бы просто смешно. Типа абсурдно. Экстравагантно. Ну, в общем, что-то…
Она протягивает мне свою пластиковую бутылку из-под сока. Она около двадцати пяти сантиметров в длину и, наверно, шесть в ширину.
— Вы хотите, чтобы я засунул это в штаны?
— Это было бы здорово. Давай, ну. Будет смешно.
Я делаю это. Афина бросает взгляд украдкой. Я вожусь в штанах. Оказывается трудно, глядя на это с достаточной степенью иронии, сделать так, чтобы бутылка торчала прямо.
Как только Диана начинает снимать, Афина, очевидно имеющая достаточно опыта перед камерами, начинает принимать соблазнительные позы, переходя с места на место. Самое небольшое движение — и бутылка из-под сока неожиданно падает, как будто моя мнимая эрекция исчезает, повинуясь незаметному ленивому жесту какого-то волшебника. Каждый раз, когда это происходит, Разрушитель Джи смеется сильнее прежнего, пока он, в буквальном смысле, не начинает рыдать. Он разжег мой бонг, но я не обращаю на это внимания, поскольку каждый раз, когда бутылка от сока падает, Афина быстро подхватывает ее, в процессе манипулируя другими вещами. И очень скоро эта бутылка уже находится (смею ли я сказать это? Да, а почему бы и нет…) в условиях несгибаемой конкуренции.
Диана щелкает вовсю. Наверно, два-три снимка в секунду. Афина постепенно становится более расслабленной и погруженной в процесс. Бутылка продолжает падать, и возиться в штанах приходится все больше. Джи — весь в дыму, как дымоход в Негриле[135].
И я взрываюсь.
— О’кей, стоп! Хватит. К фигам собачьим.
Я залезаю в штаны, выхватываю оттуда бутылку и откидываю ее в сторону.
— Больше никаких снимков. Мы закончили.
Афина смотрит на меня, как бы говоря: «Что я такого сделала?» Я наклоняюсь и целую ее в щеку.
— Не в тебе дело… Это все слишком странно.
Она улыбается. Я поворачиваюсь к Диане:
— Диана, вам пора идти. Все происходит не так, как я думал. Такой театр не по мне.
Она смотрит на меня взглядом, лишенным злости, таким, каким смотрят на непрофессионалов.
— Извините, Диана, но засовывать бутылку из-под сока мне в штаны — это не то, что, по моему предположению, должно было быть. Мы закончили.
Она готовится выдвинуть свои аргументы, но со своего места с шумом встает Джи и произносит:
— Пора идти, Диана.
И это почти самая крутая фраза из всех, которые я слышал вообще.
Она пакует свои фотопринадлежности и уходит через несколько минут. Она не прощается. Ну и я тоже.
Я отдаю Джи тысячу пятьсот пятьдесят долларов — остаток от аванса, полученного от Паоло.
Этому много причин, не все из которых ясны мне сейчас. Частично потому, чтобы он не забрал деньги у Селесты, частично для того, чтобы он не надрал мне задницу здесь и сейчас, частично потому, что его уволили из-за меня с прежней работы, частично потому, что он еще не надрал мне задницу и фактически вел себя очень круто, и частично потому, что, ну, Афина не выказала никакого желания уйти, хотя съемка уже закончена. Она еще там, в кровати, в нижнем белье. И, кажется, она действительно предпочла бы не вставать и не одеваться.
Джи жмет мне руку.
— Позвони, если она захочет, чтобы я забрал ее. — И уходит.
Я звоню Паоло и сообщаю, что наш договор расторгнут. Он огорчен и разочарован. Но мне все равно.
— Просто позвоните во Флоренцию и скажите, что я передумал. Аннулируйте мой чек и заставьте возместить ваш.
Я принимаю две таблетки Валиума, Афина — семь.
Я люблю Валиум. Но последнее время для меня было бы лучше, чтобы у него не было таких сильных амнестических свойств: я действительно хочу запомнить каждую деталь тех трех дней и ночей, когда мы были вместе. Но я помню достаточно, чтобы непроизвольно улыбаться каждый раз, когда я думаю о ней.
Но без этого Валиума, в жестоком свете трезвости, я бы, возможно, сильно волновался каждый раз, когда посреди ночи сигналил ее пейджер и она уходила на час или два, натянув на себя что-то облегающее, а потом возвращалась и пересчитывала деньги у меня на постели. Меня одолевал опасный соблазн обнять и прижать ее к себе, сказав, что она лучше этого и что она может остаться со мной, и я буду заботиться о ней, и, о черт, у меня — чувства, и Джи поймет, я думаю…
Но затем моя жизнь станет просто еще одной песней Стинга, ну а на черта мне это… У меня достаточно головной боли, чтобы не добавлять в своем ежедневнике в графе «Что. сделать» фразу: «Работать сверхурочно и тратить мешки денег, которых у меня нет, а также расходовать энергию в масштабах Геракла, чтобы удерживать девушку с дорогими привычками от измен тебе».
