Разбитая и оскверненная прикосновениями сокровищница форм искусства. Бегство немецких архитекторов в «Новую вещественность» выглядит более сентиментальным, чем представительная окладистая борода прошлого столетия. Попытка построить церковь приводит к кощунству, написать струнный квартет — к претенциозной и взволнованной скуке, которая рассеивается в небытии перед единственным моцартовским септаккордом. Хотя движение к форме присуще даже кораллам, и природа, повторю, ненавидит аморфное как внутренне аморальное, человечество истово купается в грязи бесформенности и в ненависти к любой форме… оно возводит в идеал то совершенно животное состояние, в котором профессиональные и служебные физиономии не одобряются, и ученый выглядит как спортсмен, официант — как аристократ, аристократ — как метрдотель, коммерческий советник разводит породистых лошадей, а конный офицер спекулирует облигациями золотых шахт в Южной Африке; где, наконец, только уличный бродяга и, возможно, еще вор-верхолаз представляют единственный класс, обладающий чем-то похожим на профессиональную физиономию. Кроме того: какие грязные прикосновения к вещам, о которых раньше говорили с застенчивостью и благоговением, какая профанация великих слов и изысканных титулов, которые раньше были уделом только избранных, героев и великих мыслителей! В Германии сейчас достаточно командовать в драке пивного зала, как отставной старший лейтенант, чтобы получить титул, который великий Мольтке получил в день Седана… достаточно сочетать партийную принадлежность с физиономией торговца лошадьми, чтобы прослыть «государственным деятелем». Ве-ликий Гёте сжег бы свои произведения, если бы предвидел время, когда Гериберт Менцель и Йозеф Магнус Вехнер[179] будут прославлены как поэты, Фридрих не только искал бы смерти в Кунерсдорфе, но и нашел бы ее, если бы предвидел появление непристойной памятной медали, которая сохранится как позор Германии и на которой он изображен бок о бок с владельцем меблированных комнат на мюнхенской Барерштрассе. Немцы, которые в свои великие времена создали незабываемые образы Богоматери и рыцарского драконоборца, теперь, в силу существования гитлерюгенда и Союза немецких девушек, благословлены инфляцией карикатур на Мадонну и святого Георгия, которые так же близки к идеалу, к которому стремятся, как Геббельс — к портрету Дориана Грея[180], Отто Гебюр[181] — к Фридриху. Я, как можно ошибочно предположить по моим объяснениям, далек от того, чтобы при таком засорении и опошлении высоких понятий думать только о нацистах и немецкой термитной куче. Я вижу, как троглодитизм угрожает последним островкам культуры почти во всех странах и как почти везде, за исключением Англии с ее стоической позицией, запуганные люди готовы сдаться, будто им грозит неизбежная участь, которую они могут предотвратить исповедью и мученичеством! Но это, как когда-то в 1789 году, уже не является необходимой эволюцией… где в конечном счете лишь восстание дегенератов и где их собственная твердость и приверженность духу… где, в случае необходимости, даже мученичество может остановить натиск бактерий.
Ибо я никогда не откажусь от осознания, что массовый человек отнюдь не тождественен пролетариату… что сегодня его гораздо чаще можно встретить во властных кабинетах великих синдикатов и в индустриальной Jeunesse doree[182], чем в рабочем классе… меня никогда не покинет чувство, что это неопознанный диалитический процесс и чума, зародившаяся в верхних слоях современной социологии. Именно биологическая неустойчивость массового человека, его недолговечное историческое существование дает мне право поставить этот диагноз, дать этот прогноз и призывать к сопротивлению. Я уже говорил о таинственной связи, которая, насколько мне известно, существует между социологическим и соматическим массообразованием, между современной термитной кучей и тенденцией к образованию злокачественных опухолей, навязанной ей как страшный бич Божий. Раковая клетка и массовый человек — та же сомнительная биология, та же тенденция к скорой смерти и распаду, то же взрывное размножение и то же анархическое зарастание найденными формами; не должен ли всплеск этой болезни, которая сегодня почти настигла человечество, подобно Черной смерти, иметь глубоко скрытые связи с тем, что сегодня угрожает всей культуре человечества?
