Тем временем здесь происходит вот что. Технический администратор этих ядовитых штабелей, импортированный, разумеется, из Пруссии, капитан по фамилии Шульц, поднявшийся из почетных рядов пиротехников, так бессмысленно и регулярно напивается, что в трансе и для собственного развлечения начинает ночью стрелять из пистолета по постам охраны и издеваться над протестующими людьми. На следующее утро, очнувшись от наркоза, он пытается подкупом принудить дежурного ефрейтора к молчанию, но железные баварцы с усмешкой отвергают его. На него доносят, и на следующее утро он бесследно исчезает в недрах нацистской военной машины — наверное, чтобы в силу своей безупречности подняться по карьерной лестнице и снова где-нибудь появиться: сатрапом маленького польского тылового городка, где он опять хозяин жизни и смерти коренного населения и может пьяным беспрепятственно стрелять в следующий раз по живым мишеням. Вот что происходит с функционерами, которых назначают администраторами химического ада и которые из-за небольшой ошибки могут обречь целый мирный район с людьми, животными, травой и деревьями на жестокую смерть. Между прочим, во время атак на Росток мой родственник, известный гинеколог, в первую же ночь потерял свою частную клинику, а во вторую — лишился не только квартиры, но и всего остального имущества: старый семидесятилетний господин, с трудом протиснувшийся в пижаме в окно подвала, ничего не смог спасти, что наживал в течение долгой успешной жизни, кроме своего физического существования.
Сегодня я получил известие о том, что нацисты, вероятно, убили в тюрьме Эрнста Никиша[191], приговоренного к пожизненному заключению четыре года назад в ходе нашумевшего судебного процесса, который привлек большое внимание за рубежом. Этот простой учитель народной школы из баварского Риса был, однако, одним из самых умных и необычных людей, которых я встречал. Во время мюнхенской революционной зимы 1919 года, когда я с пятьюдесятью другими господами был добровольным заложником в отеле «Байришер Хоф» вместо старого принца Леопольда Баварского, он стремился стать политиком НСДПГ[192] и председателем радикального солдатского совета и старался обеспечить приличное, я бы сказал,
В 1930 году, когда мы встретились во второй раз, он стал депутатом от НСДПГ, который, подобно Людендорфу в его Танненбергском союзе, имел за спиной небольшой, но фанатично преданный круг бывших крайне оголтелых военных лейтенантов, фрайкоров и голодающих студентов и который, как журналист филиала русофильского отдела Генерального штаба, издавал очень грамотно ориентированный журнал и поэтому вверг себя в фатальный конфликт с явно русофобской гитлеровщиной. Дважды я присутствовал в качестве гостя на его «собраниях», которые проходили за баррикадированными воротами старого Лойхтенбурга или в палаточном лагере посреди ущелий Тюрингского леса с простой едой из полевой кухни, утренними пробежками и вечерними очень умными лекциями, которые собирали самое разнородное, на мой взгляд, общество: кроме вышеупомянутых наемников, левых и правых шпиков, нищих студентов и гимназистов, которые тащили сюда через всю страну свои палатки, сомнительные остатки россбаховских представителей[194], которые искали здесь трибадские приключения. А еще пресловутые отставные дивизионные священники, старые генералы и переодетые офицеры, политические растаманы и даже некоторые представители СА из оппозиционного крыла, которые сгинули два года спустя в ремовском путче.
Сам он, круглоголовый, с лицемерной проницательностью и близорукими, немного чекистскими глазами, был, конечно, кем угодно, только не «отъявленным предателем». Его судьба сложилась так из-за язвительной иронии и яростной ненависти, с которой он преследовал нацистов и самого Гитлера — из-за него самого и из-за бесхарактерности его сторонников, заседавших в Генеральном штабе. Поскольку утилитаризм, нарушение обещаний и политическое маневрирование с 1918 года являлись естественными традициями молодого служащего Генерального штаба, эти сторонники самым элегантным образом бросили его в тот момент, когда герр Гитлер утвердился в качестве официальной судьбы Германии и, так сказать, Военного кабинета. Вся его измена, возможно, заключалась в том, что его журнал[195], который, как ни странно, смог издаваться в 1935 году, не понравился герру Розенбергу[196], злому гению партии, и что он, Никиш, любил издеваться над великим Маниту, который только что наслаждался сравнением себя со Сципионом Африканским и даже Кромвелем…
