Мы прозябаем, наша жизнь стыда, наша жизнь бесчестия, жизнь лжи, жизнь, протест которой у этой трусливой буржуазии, например, исчерпывается известными шутками о режиме и которая к тому же доживает дни в пропаганде. Недавно, в ответ на известные газетные статьи, распространенные Геббельсом, ко мне домой явилась запуганная и заплаканная домохозяйка и спросила, что же она, господи, будет делать со своими детьми, когда их всех, как недавно было написано, увезут на принудительное воспитание в Англию, Америку или Россию. Nota bene, эта женщина прожила в Америке добрых несколько лет в качестве прачки, до сих пор достаточно хорошо говорит по-английски, имеет несколько приятных воспоминаний о Бостоне и все еще верит в эту газетную утку. Будто этот народ, который еще вчера был умным и критичным, поражен страшной эпидемией тупости, при которой он верит всему, что ему говорят с надлежащим апломбом. Недавно герр Геббельс, не вызвав смеха тупых масс, осмелился утверждать, что так называемый фюрер недавно появился в каком-то городе, не объявив о своем приезде… но в силу какого-то исходящего от него озарения о его приезде догадывались, и весь город ожидал его. Но раньше, если бы вильгельмский или веймарский министр позволил себе такое, никто бы не поверил и его бы высмеяли: а теперь верят и принимают все, что распространяют по радио, и никто не смеет улыбнуться. Верят всему, что печатается, транслируется и публично провозглашается с надлежащим апломбом. Если бы сегодня герр Геринг одного из своих охотничьих псов провозгласил с громкими фанфарами королем Баварии — верю, что нация, которая еще недавно так ревностно оберегала свое своеобразие и оппозицию к северогерманской термитной куче, закричала бы ура и воздала бы должное шавке. Однако в воздухе витает нечто, тревожно ожидаемое, и все тело будто возмущено затыкаемой правдой. Вот уже девять лет, ровно девять с начала правления Гитлера, лето было лишь календарным сроком и заливало водопадами потопа. Годами не удаются урожаи винограда, ботаники утверждают, что некоторые растения, которые обычно цветут осенью, теперь цветут весной, а весенние цветы распускаются поздней осенью, — зоологи, находящиеся на Кубани на Восточном фронте, докладывают мне, что тропические ядовитые змеи, родом из Индии, продвинулись до Поволжья, до порога Европы. Таким образом, все нарушено, все выбивается из привычного порядка — и что такое проказа, заразившая немецкую землю, как не отвратительный симптом?
Кле умер тяжелой, горькой смертью в августе, в муках оплакивая своего брата, который жил в Англии и был особенно им любим. Восемь недель назад, когда над маленьким домиком на Пильзеньском озере собиралась сильная гроза, он играл мне уже костлявыми пальцами мой любимый отрывок из своей оперы «Ли-Тай-Пе», меланхоличную песню баклана. Я сидел рядом с ним. В середине игры, будто природа хотела разлучить нас, синий огонь молнии, ударившей в провода, пронесся между нами, свет погас, предохранители разлетелись в щепки. Теперь я ежедневно жду известий о смерти его двоюродного брата, Эрвейна фон Шёнборна, который лежит в агонии в Мюнхене.
Вчера, разговаривая с Х. о зверствах, происходивших, в частности, на Восточном фронте, и о меняющихся формах человеческой жестокости, я вспомнил один случай, который и сегодня, спустя почти сорок лет, предстает передо мной во всех своих жутких подробностях. Я был еще младшим офицером, находился в коротком отпуске в Кенигсберге, когда один из моих бывших одноклассников, молодой врач, привел меня на кафедру анатомии. Это были университетские каникулы, и засаленные столы для препарирования были пусты, кроме одного, где старый служитель, похожий грязной седой бородой на Лира с провинциальной сцены, готовился снять голову только что привезенного трупа, полностью разбитую пистолетным выстрелом.
Я тут же скрылся в коридоре, но услышал рассказ о мертвеце от старика, который преследовал нас, как вампир, со своим сальным ножом. Это был аптекарь-гомосексуалист; доведенный своим мужчиной-амантом, он сначала застрелил мучителя, потом себя, а теперь, отверженный и брошенный, оказался в анатомичке.
