На этом слушание доказательств завершается, и подсудимому может быть вынесен приговор. К восьми годам тюрьмы, что в его преклонном возрасте, скорее всего, означает смерть за решеткой. Я ухожу. Вспоминаю английский парламентский суд, который отправил обвиняемого Карла Стюарта на эшафот с почетным эскортом, так сказать, из почтения к былой славе его короны, а также из почтения к смертным страданиям человека. А еще вспоминаю ненавистный французский Конвенционный трибунал, который отправил в тюрьму портретиста по просьбе осужденной Шарлотты Корде перед ее казнью, потому что убийца Марата хотела сохранить свой портрет для потомков в качестве «поучительного примера». Это было почти сто пятьдесят лет назад, почти день в день, и за это время мир морально опустился до уровня этого маленького человека, который ведет заседание по даче показаний, указывая на свой крепкий мужественный кулак, и «бьет» обвиняемого, если тот не признается. Я думаю об этом и с грустью иду по городу, сильно пострадавшему от последнего воздушного налета, некогда такому веселому и красивому. В этот час я впервые слышу о смерти брата и сестры Шолль.
Этих молодых людей я никогда не видел. Об их деятельности в мое сельское уединение проникали лишь отдельные слухи… Подробности такого значения, что не хотелось им верить. Они первыми в Германии набрались смелости и признались в содеянном, они, кажется, открыли движение, которое продолжится после их смерти, и тем самым посеяли семя, которое, как и всякое мученичество, прорастет.
Они шли на дело решительно, почти под угро-зой смерти, их предал жалкий университетский сторож, который, опасаясь нападений и актов возмездия, попросился под охрану. Они были осуждены таким вот судьей, похожим на человека из Росдорфа, умерли в ореоле мужества и готовности к самопожертвованию и поэтому достигли предела желаний.
От их молодых товарищей я узнаю кое что о прошлом. Они жили замкнутой жизнью, происходили из доброй швабской семьи, жили тихо и почти в сектантском уединении и были окружены ореолом, который дает ранняя героическая смерть. Их поведение в суде — особенно девушки — было великолепным, они выплеснули свое презрение в лицо суду, партии и страдающему манией величия хвастуну Гитлеру и в конце концов сделали нечто такое, что обдало оставшихся в живых ледяным дыханием вечности. В своем заключительном слове, как когда-то осужденные тамплиеры поступили со своими кровавыми судьями, они потребовали, чтобы их судьи и их подручные «предстали перед судом Божьим в течение года». В случае с казненными тамплиерами это всегда приводило к тому, что уже через год не было в живых папы Климента V и короля Франции Филиппа IV. Перед нами то, что произойдет здесь в течение года.
Но они спокойно ушли, благочестиво и с большим достоинством пролив свою молодую кровь. На их могиле может сиять изречение, перед которым краснеет вся нация, живущая десять лет в глубоком позоре: «Cogi non potest quisquis mori scit… тот, кто умеет умирать, не может быть побежден». Разве не все мы, пристыженные, должны однажды совершить паломничество к их могилам?
Это произошло с молодыми людьми — последними и, даст Бог,
