Сострадание к пленным, к осужденным, ко всем, кто попал в страшные когти закона, свойственно русскому народу. В глазах мужика нарушение уголовного кодекса не является проступком, тем более бесчестием. Это просто несчастный случай, неудача, злой рок, которые могут случиться с каждым, если на то будет Божья воля.
В откровенной беседе с Сазоновым я вернулся к польскому вопросу:
– Я без колебаний упоминаю этот вопрос, – заявил я, – так как я знаю, что и вы, как и я, желаете восстановления польского королевства…
– Под скипетром Романовых? – поспешил прервать меня Сазонов.
– Именно это я и имею в виду! Вам известна моя точка зрения. Для меня Польша, получившая свою территориальную неприкосновенность и восстановленная как автономное королевство, представляет собой необходимый выдвинутый заслон славянизма против тевтонизма. В то же время, если все политические связи между Польшей и Россией будут прерваны, то она неизбежно окажется в орбите Германии. А так Польша возобновит свою историческую миссию на границах Восточной Европы, когда она сражалась против тевтонских рыцарей. В то же время это будет означать окончательный разрыв, абсолютное решение о разладе между Германией и Россией.
– Я полностью согласен со всем, что вы мне сказали, и именно поэтому меня так ненавидят наши германофилы… Но к чему мне обращать внимание на их ненависть, если я выступаю в защиту одной из самых дорогих для императора идей?
– Я также думаю, что возрождение Польши под скипетром Романовых станет большим преимуществом для внутреннего развития русского государства. В данном случае я говорю не просто как ваш союзник, но скорее в качестве друга России и в большей степени как политический теоретик. Я имею в виду следующее: что более всего поразило меня за год, проведенный в России, – и на что едва ли обращают внимание за границей, – так это значение существования нерусского населения в империи. Не их численное значение как таковое, но скорее их духовное значение, их высокое осознание своего этнического индивидуализма и их требование права проявлять собственную национальную жизнь, отличную от общей русской массы. Все ваши нерусские народы, входящие в состав русской империи, – поляки, литовцы, латыши, балты, эстонцы, грузины, армяне, татары и так далее, – страдают от вашей административной централизации, особенно еще и потому, что у вашей бюрократии тяжелая рука… Рано или поздно, но вы должны будете согласиться с региональной автономией. Если вы этого не сделаете, то опасайтесь сепаратизма! С этой точки зрения учреждение автономной Польши было бы очень полезным новшеством.
– Вы затронули весьма щекотливую и сложную проблему, с которой имеет дело в настоящее время наша внутренняя политика. Теоретически я полностью готов идти той дорогой, которую вы предлагаете. Но если мы перейдем к практическому решению этой проблемы, то вы увидите, насколько трудно ее решение сочетается с царизмом. Что же касается лично меня, то я не представляю Россию без царизма.
Петроградский «Правительственный вестник» публикует текст телеграммы от 29 июля прошлого года, в которой император Николай предложил императору Вильгельму передать австро-сербский спор Гаагскому суду. Вот текст этого документа:
«Благодарю за твою телеграмму, примирительную и дружескую. Между тем официальное сообщение, переданное сегодня твоим послом моему министру, было совершенно в другом тоне. Прошу объяснить это разногласие.
Было бы правильным передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию. Рассчитываю на твою мудрость и дружбу».
Немецкое правительство не сочло нужным опубликовать эту телеграмму в ряду посланий, которыми непосредственно обменялись оба монарха во время кризиса, предшествовавшего войне.
Я спрашиваю у Сазонова:
– Каким образом случилось, что ни Бьюкенен, ни я не знали о таком важном документе?
– Я знаю об этом не более, чем вы… Император написал его самолично, не спрашивая ни у кого совета. По его мысли, это был прямой призыв доверия и дружбы к императору Вильгельму; он возобновил бы свое предложение в официальной форме, если б ответ кайзера был благоприятным. Но кайзер даже не ответил… На днях, разбирая бумаги его величества, нашли в них черновик телеграммы. Я заставил управление телеграфа проверить, что послание действительно достигло Берлина.
– Печально думать, что наши правительства не знали об этой телеграмме. Это произвело бы такое впечатление на общественное мнение всех стран… Подумайте только: 29 июля, в момент, когда Тройственное согласие усугубляло свои усилия, чтобы сохранить мир…
– Да, это изумительно.