Затем мы говорим о внутренней политике. Я не скрываю от него, что обеспокоен недовольством, которое обнаруживается со всех сторон, во всех классах общества. Он мне жалуется, что состояние общественного мнения также его заботит и что реформы необходимы; но он прибавляет с уверенностью, которая меня поражает:
– Но реформы, о которых я думаю и для изложения которых потребовалось бы слишком много времени, не имеют ничего общего с теми, которых требуют наши думские конституционалисты-демократы, и еще менее – простите мою откровенность – с теми, которые так настоятельно нам рекомендуют некоторые публицисты Запада. Россия – не западная страна и не будет ею никогда. Весь наш национальный характер противоречит вашим политическим методам. Реформы, о которых я думаю, внушаются, напротив, двумя принципами, которые являются столпами нашего нынешнего режима и которые надо поддерживать во что бы то ни стало, – это самодержавие и православие… Не теряйте никогда из виду того, что император получил свою власть от самого Бога, через миропомазание, и что он не только глава русского государства, но еще и верховный правитель православной церкви, высочайший властелин Святейшего синода. Разделение власти гражданской и церковной, которое кажется вам естественным во Франции, невозможно у нас – оно было бы противно всему нашему историческому развитию. Царизм и православие связаны друг с другом неразрывными узами, узами божественного права. Царь так же не может отказаться от абсолютизма, как отречься от православной веры… Вне самодержавия и православия остается место только для революции. А под революцией я подразумеваю анархию, полное разрушение России. У нас революция может быть только разрушительной и анархической. Посмотрите, что произошло с Толстым. Переходя от заблуждения к заблуждению, он отступился от православия. Тотчас же он впал в анархию… Его разрыв с церковью роковым образом привел его к отрицанию государства.
– Если я правильно понимаю вашу мысль, политическая реформа должна была бы иметь своим следствием или даже своим началом церковную реформу, например: упразднение Святейшего синода, восстановление патриаршества…
Он отвечает мне с явным затруднением:
– Вы касаетесь здесь, господин посол, важных вопросов, относительно которых лучшие умы, к несчастью, разделились. Но многое может быть сделано в этом направлении.
Укрывшись за несколькими фразами, он переводит разговор на вечную русскую проблему, которая заключает в себе все остальные, – аграрную. Никто не может более компетентно обсуждать этот важный вопрос, потому что он в 1861 году принимал деятельное участие в освобождении крестьян и с тех пор участвовал во всех последующих реформах. Он одним из первых открыл ошибочность первоначальной мысли и проповедовал, что следовало бы немедленно обсудить с мужиком его личную собственность, полноценную собственность его участка земли. Переход всей земли крестьянскому миру действительно поддерживало у русского мужика крайне коммунистическую мысль, будто земля по исключительному праву принадлежит тем, кто ее обрабатывает. Известные постановления, изданные Столыпиным в 1906 году и написанные в либеральном духе, не имели более горячего защитника, чем Куломзин. Он оканчивает такими словами:
– Передать крестьянам возможно большую площадь земли, крепко организовать личную собственность в деревенских массах – от этого зависит, по моему мнению, всё будущее России. Результаты, которыми мы обязаны реформе 1906 года, уже очень значительны. Если Господь сохранит нас от безумных авантюр, я считаю, что через пятнадцать лет режим личной собственности вполне заменит у крестьян режим общинной собственности.
Когда сегодня я проходил мимо Таврического сада, то встретил четырех солдат тюремной службы, которые, с саблями в руках, конвоировали какого-то беднягу, исхудалого мужика в оборванной одежде, с сокрушенным и в то же время отрешенным выражением лица, который с трудом передвигал ноги в стоптанных сапогах.
Маленькая процессия двигалась в сторону Шпалерной тюрьмы, когда шедшая навстречу женщина, поравнявшись с конвоем, остановилась. Это была простолюдинка в неловко сидящем на ней шерстяном, подбитом мехом пальто зеленоватого цвета. Она сняла перчатки, порылась в широкой юбке, вытащила кошелек, достала из него небольшую монету и, передавая ее арестованному, одновременно осеняла себя крестом. Солдаты, замедлив шаг, отступили в сторону, дав женщине возможность подать милостыню арестованному.
Перед моими глазами встала сцена из романа Толстого «Воскресение», в которой писатель описывает тот момент, когда Маслову вели из тюрьмы в здание суда два жандарма и она принимала подаяние от какого-то мужика, который подошел к ней и точно так же, как наблюдаемая мной женщина, осенял себя крестом.