Но я уговорил его, убедив, что помилование Бурцева будет расценено во всех общественных кругах как акт национальной солидарности; я добавил, что французские министры-социалисты – такие как Гед, Самба и Альбер Тома, которые со всем патриотизмом содействуют нашим усилиям в общей войне, – нуждаются в поддержке их деятельности и что проявление акта милосердия в отношении Бурцева в значительной степени усилят их позиции в крайне левой фракции их партии, где до сих пор живы все прежние предубеждения против России. Свою речь я закончил тем, что попросил Сазонова передать мою просьбу о Бурцеве лично императору, минуя Щегловитова:
– Это не юридический вопрос, это прежде всего дипломатическая проблема, так как она затрагивает нравственные отношения двух союзнических стран. Мое правительство не имеет никакого желания вмешиваться в ваши внутренние дела; всё, что оно просит, – чтобы вы сделали шаг, который бы во многом способствовал улучшению отношения во Франции к России. Поэтому я уверен, что император одобрит мою просьбу обратиться непосредственно к нему. Когда это дело будет доведено до его сведения, я полностью уверен в том, каков будет его ответ.
– Посмотрим. Я обдумаю всё, а через день или два вернемся к обсуждению этого дела.
После нескольких минут тягостного молчания Сазонов заговорил вновь, словно ему в голову пришли новые возражения против моего предложения:
– Если бы вы знали, какую гнусную ложь Бурцев имел дерзость опубликовать об императоре и императрице, вы бы поняли, насколько рискованна ваша просьба.
– Тем не менее я верю в большую мудрость его величества.
Непрерывные атаки, которым подвергаются русские, прикрывая Варшаву вдоль реки Бзура на протяжении последних десяти дней, являются всего лишь уловкой. Всё указывает на то, что немцы концентрируют в Восточной Пруссии все необходимые силы для самого решительного наступления, под давлением которого русский фронт уже начинает терять былую прочность.
В это утро Сазонов принял меня с самым радостным видом:
– У меня для вас хорошие новости… Догадайтесь!
– Что вы имеете в виду? Помилование Бурцева?
– Да. Вчера вечером я был принят императором и передал ему вашу просьбу. Не всё прошло гладко! Его величество заявил: «Известно ли господину Палеологу обо всех тех гнусных вещах, которые Бурцев писал об императрице и обо мне?» Но я настаивал на своем. И император был так добр, и он столь высоко ценит свою миссию монарха, что практически сразу же заявил: «Хорошо! Сообщите французскому послу, что я даю согласие на помилование этого мерзавца». Потом его величество не мог отказать себе в удовольствии добавить: «Я что-то не припоминаю, чтобы мой посол в Париже когда-либо выступал в качестве ходатая по поводу помилования какого-нибудь французского политического преступника!»
Я спросил Сазонова передать императору мою самую глубокую признательность и одновременно тепло поблагодарил Сазонова за то, что он так эффективно выступил в защиту моего дела:
– Вы можете быть уверены в том, – заявил я, – что вы и я оказали альянсу великую услугу!
(Бурцев был немедленно вывезен из Туруханска в Россию. Несколько месяцев он провел в Твери под наблюдением полиции. Затем ему было разрешено жить в Петрограде.
В октябре 1917 года большевики бросили его в тюрьму. В апреле 1918 года он был освобожден, после чего эмигрировал во Францию.)
В районе Тильзита, на нижнем Немане, вплоть до района Плоцка на Висле, то есть на фронте в 450 километров, русская армия отступает. Она потеряла свои окопы у Ангерапа и все извилины Мазурских озер, которые были так удобны для укрепления; она постепенно отступает на Ковно, Гродно и Осовец к Нареву.
Этот ряд поражений русской армии предоставил Распутину возможность как-то утолить свою неумолимую ненависть, которую он испытывал по отношению к великому князю Николаю Николаевичу.
В первые дни своего пребывания в Санкт-Петербурге в 1906 году старец не имел более восторженных покровителей, чем великие князья Николай и Петр Николаевичи и их черногорские супруги великие княгини Анастасия и Милица. Но в один прекрасный день великий князь Николай осознал свою ошибку и, будучи мужественным человеком, стал делать всё, чтобы исправить ее. Он просил и умолял императора выгнать гнусного мужика прочь; он несколько раз возвращался к своей просьбе, но из этого ничего не получалось. С тех пор Распутин не переставал замышлять свое мщение.