1. Можно было бы выделить армию в десять дивизий для поддержки Румынии.
2. Расстояния, трудности транспорта, состояние румынских железных дорог – всё препятствует отправке этой армии на Дунай, в область, наиболее угрожаемую со стороны болгар – на юг от Бухареста.
3. Эта вспомогательная армия должна бы быть сконцентрирована в Северной Молдавии, являясь, таким образом, угрозой правому флангу австро-германской армии. Эту концентрацию можно было бы произвести достаточно быстро.
4. Немедленно можно было бы предпринять наступление в северо-западном направлении в связи с операциями, начатыми на главном фронте.
5. Благодаря этому румынская армия могла бы напрячь все свои силы для отражения болгарского наступления с юга и для прикрытия границы со стороны Трансильвании.
6. Офицер румынского главного штаба должен быть немедленно командирован в Ставку для переговоров об основах военной конвенции.
Фердинанд Кобургский, царь болгарский, превзошел себя в низости. Какой лицедей!
Десять дней тому назад Вильгельм посетил Ниш: Фердинанд устроил там в его честь парадный завтрак. Конечно, встреча была торжественная, и выбор Ниша, «города, где родился Константин Великий», подчеркивал историческое значение этой встречи. Для меня поэтому неудивительно, что Фердинанд, столь чувствительный к престижу прошлого и к историческим инсценировкам, дал полный выход своему болезненному тщеславию.
Но почему же монарх, который, как я сам от него слышал, так гордился тем, что он внук Луи-Филиппа, что он прямой потомок Людовика Святого, Генриха IV и Людовика XIV, не смог исполнить, вполне добросовестно и до конца, своего политического и национального долга, не прибегая к оскорблению той страны, откуда он происходит?
Вот начало его тоста:
«Государь! Сегодняшний день имеет великое историческое значение: двести пятнадцать лет тому назад Фридрих I, ваш великий предок, властной рукой возложил на свою голову королевскую корону Пруссии. Восемнадцатого января 1871 года, при вашем прадеде, зародилась новая Германская империя. Вильгельм Великий обновил в Версале императорскую германскую славу. Ныне, 18 января 1916 года, его прославленный внук, твердая решимость которого одолела все препятствия, посещает северо-западную часть Балканского полуострова и вступает, стезею побед, в древний римский лагерь Нисса» и т. д.
Что сказали бы мать Фердинанда, принцесса Клементина, его дядья, Немур, Жуанвиль, д’Омаль, Монпансье, если бы они услышали его, вспоминающего в присутствии германского императора самое тягостное из всех исторических переживаний Франции – провозглашение в Версале Германской империи – и упивающегося таким выступлением в то время, как враг занимает французскую землю, а германская армия стоит в 80 лье от Парижа?!
По части измен и отступничества Фердинанд меня ничем удивить не может. Поэтому это оскорбление по адресу Франции меня и не поражает. Но меня несколько смущает произнесение им имени Версаля. Я думал, что отсутствие достоинства и совести в нем компенсируются наличием некоторого художественного вкуса. А никто, как он, вероятно, лучше не испытал всей прелести Версаля. В каждый свой приезд во Францию он подолгу там жил. Более двадцати раз говорил он со мной о Версале, обнаруживая преклонение, столь же интеллигентное, сколь и восторженное, и верное понимание красоты и поэтичности Версаля!
Заботясь, вероятно, о мнении грядущих составителей анналов и эпиграфов, болгарский монарх окончил свой тост латинской фразой в лапидарном стиле:
«Привет тебе, император, цезарь и король, победитель, славой венчанный. Из древнего Нисса (Ниша) тебя приветствуют все народы Востока, тебя, избавителя, угнетенным несущего благоденствие и спасение. Многие лета!»
Раз Фердинанд уже теперь заботится о подготовке материалов для памятника себе и для своей славы, то я не могу скрывать от его биографов некоторые документы, которые проливают яркий свет на его высокие душевные качества.
Мы видели, каким рыцарем он выступает, когда ему сопутствует счастье, сейчас увидим, на какую высоту бесстрашия, благородства и великодушия он может подыматься в несчастье.