Вивиани всю дорогу задумчив и озабочен; его, видимо, тревожит мысль, как Николай II примет те заявления, которые ему поручено сделать. Альбер Тома, напротив, весел, полон оживления, в ударе; его очень забавляет перспектива предстать перед императором. Он обращается к себе самому: «Дружище Тома, ты очутишься лицом к лицу с его величеством, царем и самодержцем Всея Руси. Когда ты будешь во дворце, твое собственное присутствие там будет для тебя всего удивительнее».
У вокзала в Царском Селе нас ожидают два придворных экипажа. Я сажусь вместе с Альбером Тома, в другой садятся Вивиани и главный церемониймейстер Теплов.
После некоторого молчания Альбер Тома начинает:
– Мне хотелось бы кое с кем повидаться, пока я в Петрограде, совершенно интимно. Мне будет неловко перед своей партией, если я вернусь во Францию, не повидавшись с ними. Прежде всего с Бурцевым…
– Вот как?!
– Но он держал себя очень хорошо во время войны, он выступал с патриотическими речами перед французскими и русскими товарищами.
– Я это знаю. Это и было главным основанием, которое я использовал для его возвращения из Сибири по поручению нашего правительства, поручению, между прочим, очень щекотливому. Но я тоже знаю, что у него навязчивая идея убить императора… Вспомните, перед кем вы сейчас предстанете. Посмотрите на эту роскошную красную ливрею на кóзлах. И вы поймете, что ваша мысль увидеться с Бурцевым не очень-то мне по душе.
– Так вам это кажется невозможным?
– Подождите конца вашего пребывания, тогда мы еще раз поговорим об этом.
Перед Александровским дворцом большое скопление экипажей: вся императорская фамилия была сегодня в сборе по случаю именин императрицы и теперь возвращается в Петроград.
Нас торжественно ведут в большой угловой зал, выходящий в парк. Видны ярко освещенные лужайки, ясное небо, освободившиеся наконец от снежного покрова деревья как будто потягиваются на солнце. Несколько дней тому назад по Неве еще шел лед, а сегодня почти совсем весна.
Входит император; лицо его свежо, глаза улыбаются.
После представления и обмена обычными любезностями наступает долгое молчание.
Победив смущение, которое всегда овладевает им при первом знакомстве, император указывает на свой китель, украшенный только двумя крестами. Георгиевским и французским военным.
– Как видите, я всегда ношу ваш военный крест, хотя я его не заслужил.
– Не заслужили? Как это? – восклицает Вивиани.
– Конечно нет, ведь такая награда дается героям Вердена.
Снова молчание. Я заговариваю:
– Государь, Вивиани приехал для переговоров с вами о чрезвычайно важных вопросах, о вопросах, решить которые не могут ни ваш Генеральный штаб, ни ваши министры. И потому мы обращаемся непосредственно к вашему высокому авторитету…
Вивиани излагает то, что ему поручено; он говорит с той увлекательностью, с тем жаром и с той мягкостью, которые ему дают такую силу убеждать других. Он рисует картину Франции, истекающей кровью, безвозвратно утратившей цвет своего населения. Его слова трогают императора. Вивиани удачно приводит яркие примеры героизма, ежедневно проявляемые под Верденом. Император прерывает его:
– А немцы уверяли до войны, что французы не способны быть солдатами.
На это Вивиани отвечает очень метко:
– Это действительно, государь, правда: француз не солдат – он воин.
Затем начинает говорить Альбер Тома на ту же тему, приводя новые доказательства. Его классическое воспитание и педагогический навык, желание произвести благоприятное впечатление, сознание громадного значения разговора и исторической важности аудиенции – всё это придает его речи и всему его существу свойство как бы излучения.
Император, которого его министры не балуют таким красноречием, видимо, тронут, он обещает сделать всё возможное для развития военных ресурсов России и принять еще более близкое участие в операциях союзников. Я записываю его слова. Аудиенция окончена.
В четыре часа мы возвращаемся в Петроград.
Сегодня завтрак у госпожи Сазоновой с Вивиани, его супругой и Альбером Тома. Другие приглашенные – председатель Совета министров с супругой, министр финансов с супругой, военный министр, морской министр и т. д.
Завтрак прошел гладко. Вивиани прекрасный собеседник; печальное лицо госпожи Вивиани вызывает всеобщее сочувствие; Альбер Тома нравится всем живостью своего ума и остроумием.
После завтрака разбиваемся на группы, говорим о делах.
Я вижу, что Альбер Тома беседует со Штюрмером, приближаюсь к ним и слышу:
– Заводы ваши работают недостаточно напряженно, – говорит Альбер Тома, – они могли бы производить в десять раз больше. Нужно было бы приравнять ваших рабочих к солдатам.
– Милитаризировать наших рабочих! – восклицает Штюрмер… – Да в таком случае вся Дума поднялась бы против нас…
Так рассуждали в лето 1916-го самый яркий представитель социализма и представитель русского самодержавия!