– Что сделаем мы с королем Константином?
Если это не намек, то это по меньшей мере приманка, и явно связанная с псевдоконфиденциальным сообщением русского журналиста.
Я отвечаю в уклончивых выражениях, что афинские события мне еще недостаточно точно известны, чтобы я мог рисковать формулировать практическое мнение. Я прибавляю:
– Я предпочитаю к тому же подождать, пока господин Бриан ознакомит меня со своей точкой зрения, но я не премину сообщить ему, что, по вашему мнению, настоящий кризис непосредственно задевает короля Константина.
Затем мы переходим к другим сюжетам: визит принца Канъина, неудача военных операций в Добрудже и в Трансильванских Альпах и проч.
Уходя, я замечаю на стене кабинета три гравюры, которых там не было накануне. Одна изображает Венский конгресс, вторая – Парижский, третья – Берлинский.
– Я вижу, дорогой господин председатель, что вы окружили себя знаменательными изображениями?
– Да, вы знаете, я страстно люблю историю. Я не знаю ничего более поучительного…
– И более обманчивого.
– О, не будьте скептиком. Нельзя никогда достаточно верить!.. Но вы не замечаете самого интересного.
– Не вижу…
– Вот это пустое место.
– Ну и что?
– Это место, которое я оставляю для картины ближайшего конгресса, который будет называться, если Бог меня услышит, Московским конгрессом.
Он перекрестился и закрыл на мгновение глаза, как бы для краткой молитвы. Я отвечаю просто.
– Но разве будет конгресс? Разве мы не условились заставить Германию согласиться на наши условия?
Увлеченный своей мыслью, он повторяет в экстазе:
– Как это было бы прекрасно в Москве!.. Как это было бы прекрасно!.. Дай Бог, дай Бог!
Он даже видит себя канцлером империи, преемником Нессельроде и Горчакова, открывающим конгресс всеобщего мира в Кремле. В этом его мелочность, глупость и самовлюбленность обнаруживаются в полной мере. В тяжелой задаче, одной из самых тяжелых, когда-либо ложившихся на человеческие плечи, он видит лишь повод к бахвальству… и личным выгодам.
Вечером я в парадной форме опять прихожу в Министерство иностранных дел, где председатель Совета министров дает обед в честь принца Канъина.
Слишком много света, цветов, серебра и золота, слишком много блюд, лакеев, музыки. Это настолько же оглушительно, насколько и ослепительно. Я помню, что при Сазонове в доме царил лучший тон и официальная роскошь сохраняла хороший вкус.
За столом председательствует великий князь Георгий Михайлович, я сижу налево от Штюрмера.
Во время всего обеда мы говорим лишь о вопросах банальных. Но за десертом Штюрмер вдруг говорит мне:
– Московский конгресс!.. Не думаете ли вы, что это было бы великолепным освящением франко-русского союза? Сто лет спустя после пожара наш святой город был бы свидетелем того, как Россия и Франция провозглашают мир во всем мире…
И он с интересом начинает развивать эту тему.
Я возражаю:
– Мне совершенно не известно мнение моего правительства о месте ближайшего конгресса, и меня даже удивило бы, при данном состоянии наших военных операций, если бы господин Бриан остановил свое внимание на столь отдаленной возможности. Я, впрочем, и не желаю, как я уже говорил вам утром, чтобы конгресс состоялся. По моему мнению, мы в высокой степени заинтересованы в урегулировании общих условий мира между союзниками, чтобы заставить наших врагов принять их целиком. Часть работы уже сделана: мы договорились о Константинополе, проливах, Малой Азии, Трансильвании, Адриатическом побережье и проч. Остальное будет сделано в свое время… Девизом нашим должно было бы быть: «Primum et ante, omnia – vincere!..» («Но, прежде всего и сверх всего, подумаем о победе!») За ваше здоровье, мой дорогой председатель!
В течение вечера я беседовал с принцем Канъином. Упомянув о своем долгом пребывании во Франции, в Сомюрской школе, он говорит о том, как тронут сердечным приемом императора и какое приятное впечатление произвел на него прием толпы. Мы говорим о войне. Я замечаю, что он избегает всякого определенного мнения, всякого суждения о ситуациях и фактах.
Под его холодно-хвалебными формулами я чувствую его презрение к побежденным в 1905 году, так плохо использовавшим данный им урок.
Экономическое положение в последнее время сильно ухудшилось. Вздорожание жизни служит причиной всеобщих страданий. Предметы первой необходимости вздорожали втрое сравнительно с началом войны. Дрова и яйца даже вчетверо, масло и мыло впятеро. Главные причины такого положения, к несчастью, так же глубоки, как и очевидны: закрытие иностранных рынков, загромождение железных дорог, недостаток порядка и недостаток честности у администрации.
Что же это будет, когда скоро придется считаться, кроме того, с ужасами зимы и с испытаниями холода, еще более жестокими, чем испытания голода?
В Галиции происходит упорный бой между Стырью и Золотой Липой. Русские, перейдя в наступление, пытаются пробить брешь в районе Красне и Бржезан, в 50 километрах от Львова.