Прием в японском посольстве в честь принца Канъина. Один из самых блестящих вечеров, на нем присутствуют великие князья: Георгий, Сергей, Кирилл и др.
Я поздравляю моего коллегу Мотоно с успехом. Он отвечает мне со своими обычными тонкостью и флегмой:
– Да, довольно удачно… Когда я прибыл послом в Петроград в 1908 году, со мной едва говорили, меня никуда не приглашали, а великие князья делали вид, будто не знают меня… Теперь всё изменилось. Цель, которую я себе поставил, достигнута: Япония и Россия связаны истинной дружбой…
Во время суматохи у буфета я завожу беседу с высокопоставленным придворным сановником Э., который, подружившись со мной, никогда не упускает случая проявить передо мною свой подозрительный и неумеренный национализм. Я спрашиваю, что у него слышно нового.
Как будто не расслышав моего вопроса, он указывает мне на Штюрмера, разглагольствующего в нескольких шагах от нас. Затем с трагическим выражением лица бросает мне:
– Господин посол, как это вы и ваш английский коллега до сих пор не положили конца изменам этого человека?
Я его успокаиваю:
– Это сюжет, о котором я охотно поговорю с вами… но в другом месте, не здесь. Вот приходите в четверг, позавтракаем вдвоем.
– Конечно, не премину.
Бой, завязавшийся между Стырью и Золотой Липой, продолжается успешно для русских, которые прорвали первые неприятельские линии и взяли 5000 пленных.
Но в районе Луцка, в ста километрах к северу, вырисовывается сильная контратака немцев.
Штюрмеру удалось свалить своего смертельного врага, министра внутренних дел Хвостова; ему, значит, больше нечего бояться дела Мануйлова.
Новый министр внутренних дел – один из товарищей председателя Думы Протопопов. До сих пор император редко выбирал своих министров из среды народного представительства. Выбор Протопопова не представляет, однако, никакой эволюции в сторону парламентаризма. Отнюдь нет…
По своим прежним взглядам Протопопов считается октябристом, то есть очень умеренным либералом. В июне прошлого года он входил в состав парламентской делегации, отправленной в Западную Европу, и в Лондоне, как и в Париже, выказал себя горячим сторонником войны до конца. Но на обратном пути, во время остановки в Стокгольме, он позволил себе странную беседу с немецким агентом Варбургом, и, хотя дело остается довольно темным, он несомненно говорил в пользу заключения мира.
По возвращении в Петроград он сблизился со Штюрмером и Распутиным, которые скоро представили его императрице. Он быстро вошел в милость. Его сейчас же посвятили в тайные совещания в Царском Селе; ему давало на это право его знание тайных наук, главным образом, самой высокой и самой темной из них: некромантии. Кроме того, я достоверно знаю, что он был болен какой-то заразной болезнью, что у него осталось после этого нервное расстройство и что в последнее время в нем наблюдали симптомы, предвещающие общий паралич. Итак, внутренняя политика империи в хороших руках!
Великий князь Павел (сегодня его тезоименитство) пригласил меня к обеду вечером вместе с великим князем Кириллом и его супругой, великой княгиней Викторией, великим князем Борисом, великой княгиней Марией Павловной – младшей, госпожой Нарышкиной, графиней Крейц, Димитрием Бенкендорфом, Савинским и проч.
Все лица как бы покрыты вуалью меланхолии. Действительно, надо быть слепым, чтобы не видеть зловещих предзнаменований, скопившихся на горизонте.
Великая княгиня Виктория со страхом говорит со мной о своей сестре, королеве румынской. Я не смею ее успокаивать. Ибо румыны с великим трудом оказывают сопротивление на Карпатах, и, если они сколько-нибудь ослабеют, наступит полная катастрофа.
– Сделайте милость, – говорит она, – настаивайте, чтобы туда немедленно отправили подкрепление… Судя по тому, что пишет мне моя бедная сестра, – а вы знаете, как она мужественна, – нельзя больше терять ни одной минуты: если Румынии не будет без замедления оказана помощь, катастрофа неизбежна.
Я рассказываю ей о своих ежедневных беседах со Штюрмером:
– Теоретически он подписывается под всем, что я ему говорю, под всем, о чем я его прошу. На деле же он прячется за генерала Алексеева, который, кажется, не понимает опасности положения. А император смотрит на все глазами генерала Алексеева.
– Император в ужасном состоянии духа.
Не объясняя ничего больше, она быстро встает и под предлогом, будто идет за папиросой, присоединяется к группе дам.