– Император?.. Я всегда буду верить ему. Но есть еще императрица. Я их хорошо знаю обоих. Чем хуже будут идти дела, тем больше получит влияния Александра Федоровна, потому что у нее действенная, настойчивая, неугомонная воля… У него, напротив, лишь отрицательная воля. Когда он сомневается в себе, когда он считает себя покинутым Богом, он перестает реагировать; он умеет лишь замыкаться в инертном и покорном упорстве… Посмотрите, как велико уже теперь могущество императрицы. Скоро она одна будет править Россией…
Припоминая свою вчерашнюю беседу с великой княгиней Марией Павловной, я говорю себе:
– В общем, за вычетом, конечно, мистических заблуждений, у императрицы более закаленный, чем у императора, характер, более упорная воля, более сильный ум, более активные добродетели, душа более воинствующая, более царственная… Ее идея – спасти Россию, вернув ее к традициям теократического абсолютизма, – безумие, но обнаруживаемое ею при этом гордое упорство не лишено величия. Роль, которую она присвоила себе в государстве, пагубна, но, по крайней мере, играет она ее как царица… Когда она предстанет «в этой ужасной долине Иосафата», о которой беспрестанно говорит Распутин, она сможет указать не только на безупречную прямоту своих намерений, но и на совершенное соответствие ее поступков принципам божественного права, на которых зиждется русское самодержавие…
Два дня уже бастуют все заводы Петрограда. Рабочие покинули мастерские, не выставляя никакого мотива, по простому сигналу, полученному от таинственного комитета.
Сегодня вечером в Министерстве иностранных дел был дан ужин в честь Мотоно.
В половине восьмого, в то время как я заканчиваю свой туалет, мне докладывают, что два французских промышленника, Сико и Бопье, просят разрешения поговорить со мной по неотложному делу. Представители автомобильной фабрики «Луи Рено», они состоят директорами большого завода на Выборгской стороне.
Я немедленно принимаю их. Они рассказывают:
– Вы знаете, господин посол, что мы никогда не имели повода быть недовольными нашими рабочими, потому что и они, со своей стороны, никогда не имели повода быть нами недовольными. Они и на этот раз отказались принять участие во всеобщей стачке… Сегодня днем, в то время как работа шла полным ходом, толпа стачечников, пришедших с заводов Барановского, окружила нашу фабрику, крича: «Долой французов! Довольно воевать!» Наши инженеры и директора хотели поговорить с пришедшими. Им ответили градом камней и револьверными выстрелами. Один инженер и три директора-француза были тяжело ранены. Подоспевшая в это время полиция скоро убедилась в своем бессилии. Тогда взвод жандармов кое-как пробрался через толпу и отправился за двумя пехотными полками, расквартированными в близлежащих казармах. Оба полка прибыли через несколько минут, но вместо того, чтобы выручать завод, они стали стрелять по полицейским.
– По полицейским?
– Да, господин посол. Вы можете прийти посмотреть на стенах нашей фабрики следы залпов… Упало много городовых и жандармов. Затем произошла крупная свалка… Наконец мы услышали галоп казаков; их было четыре полка. Они налетели на пехотинцев и ударами пик загнали их в казармы. Теперь порядок восстановлен.
Я благодарю их за то, что они без замедления информировали меня, – это дает мне возможность сегодня же вечером сообщить об инциденте председателю Совета министров.
В министерстве обстановка не менее раскаленная и крикливая, чем на недавно происходившем обеде в честь принца Канъина. Поздоровавшись с госпожой Штюрмер, я отвожу в сторону председателя Совета министров и рассказываю ему о том, что только что произошло у завода Рено. Он пытается доказать мне, что это эпизод, не имеющий значения; он добавляет, что градоначальник ему уже докладывал об этом по телефону и что все меры для защиты завода приняты.
– Все же остается факт, – говорю я, – что войска стреляли по полицейским. А это важно… очень важно.
– Да, это важно, но репрессия будет беспощадна.
Я покидаю его ввиду большого съезда приглашенных.
Чтобы пройти к столу, мы пробираемся через лес пальм; их так много и их листва так роскошна, что можно подумать, что находишься в джунглях.
Я занимаю место между госпожой Нарышкиной, обер-гофмейстериной, и леди Джорджиной Бьюкенен. Изящная и симпатичная вдова, госпожа Нарышкина рассказывает мне о своей жизни в Царском Селе. Статс-дама, «дама ордена Святой Екатерины», «высокопревосходительство», она, несмотря на свои семьдесят четыре года, сохранила снисходительную и приветливую грацию и любит делиться воспоминаниями. Сегодня она настроена меланхолически:
– Моя должность гофмейстерины совсем не отнимает у меня времени. Время от времени личная аудиенция, какая-нибудь интимная церемония – вот и всё. Их величества живут все более и более уединенно. Когда император приезжает из Ставки, он никого не хочет видеть вне своих рабочих часов и запирается в личных апартаментах. Что касается императрицы, то она почти всегда нездорова… Ее очень надо пожалеть.