Добившись обычным для иудея путем разрешения жить в Петрограде, он приобрел в последние годы значительное состояние маклерством и спекуляцией. Деловое чутье, присущее его расе, внушило ему мысль сблизиться с самыми махровыми защитниками трона и алтаря. Так, он рабски пресмыкался перед старым князем Мещерским, знаменитым редактором «Гражданина», неустрашимым поборником православия и самодержавия. В то же время его скромная и находчивая щедрость снискала ему мало-помалу расположение всей шайки Распутина.
С начала войны он ведет кампанию за скорое примирение России с немецкими державами. К нему очень прислушиваются в мире финансов, у него есть связи с большинством газет. Он находится в беспрерывных сношениях со Стокгольмом… то есть с Берлином. Я сильно подозреваю, что он является главным распределителем германских субсидий.
По средам у него обедает Распутин. Адмирал Нилов, генерал-адъютант императора, числящийся при его особе, приглашается из принципа за умение пить, не пьянея. Другим непременным гостем является бывший директор Департамента полиции страшный Белецкий, ныне сенатор, но сохранивший всё свое влияние в Охранке и поддерживающий, через госпожу Вырубову, постоянное сношение с императрицей. Конечно, есть несколько милых женщин для оживления застолий. В числе обычных гостей имеется очаровательная грузинка, г-жа Э., гибкая, вкрадчивая и обольстительная, как сирена. Пьют всю ночь напролет; Распутин скоро пьянеет и тогда болтает без удержу.
Я не сомневаюсь, что подробный рассказ об этих оргиях отправляется на следующий день в Берлин, подкрепленный комментариями и точными подробностями.
Генерал Беляев, назначенный представителем русского командования в Румынии, пришел со мной проститься.
Он сообщает мне по секрету, что, кроме двух корпусов русских войск, которые уже отправлены в Молдавию и должны попытаться проникнуть в Трансильванию через Поланку, 7 ноября будет отправлен третий корпус в Валахию, где он будет действовать согласованно с румынской армией между Дунаем и Карпатами. Ему поручено заявить королю Фердинанду, что «император не исключает возможности дальнейшей посылки новых подкреплений».
Я высказываю генералу Беляеву, что эта «дальнейшая» посылка мне представляется крайне неотложной:
– Операции на балканском театре войны принимают с каждым днем все более решительный характер… И в какую сторону! Добруджа потеряна. Констанца скоро падет. Все проходы в Трансильванских Альпах форсированы. Подходит зима… Малейшее опоздание грозит оказаться непоправимым.
Он соглашается со мной:
– Я настаивал изо всех сил перед императором и генералом Алексеевым, чтобы к Бухаресту была отправлена армия из трех-четырех корпусов. Там она соединится с румынской армией. Мы имели бы, таким образом, в сердце Румынии превосходную маневренную массу, которая позволила бы нам не только загородить проход Карпат, но и вторгнуться в Болгарию. Император уже убежден в правильности этой идеи, он признает необходимость добиться быстро крупного успеха на Балканах. Но генерал Алексеев не соглашается обнажить русский фронт; он боится, как бы немцы не воспользовались этим для того, чтоб начать наступление в рижском направлении.
– Однако командует император. Генерал Алексеев лишь его технический советник, он исполнитель его приказаний.
– Да, но его величеству очень неприятно навязывать свою волю генералу Алексееву.
Я расспрашиваю генерала Беляева о моральном состоянии императора. Он отвечает мне с явным смущением:
– Его величество грустен, задумчив. Моментами, когда он говорит, у него вид такой, как будто он ничего не слышит… У меня осталось нехорошее впечатление.
Расставаясь со мной, он напоминает мне о всех важных конфиденциальных сообщениях, которыми мы с ним обменялись с начала войны; он благодарит меня за прием, который всегда встречал с моей стороны, и заканчивает словами:
– Нам предстоят еще трудные дни, очень трудные…
Вопреки предвидениям Трепова, экономическое положение не только не улучшается, а ухудшается. По словам одного из моих осведомителей, обошедшего вчера промышленные кварталы Галерной и Нарвской, народ страдает и озлобляется. Открыто обвиняют министров в том, что они поддерживают голод, чтоб вызвать волнение и иметь предлог к расправе против социалистических организаций. На фабриках по рукам ходят брошюры, подстрекающие рабочих устраивать забастовки и требовать заключения мира. Откуда эти брошюры? Никто этого не знает. Одни полагают, что они распространяются германскими агентами, другие – что Охранкой. Везде повторяют, что «так продолжаться не может». Большевики, или «экстремисты», волнуются, организуют совещания в казармах, заявляют, что «близится великий день пролетариата».
Я спрашиваю моего осведомителя, который умен, достаточно честен и вращается в либеральных кругах: