– Мы, женщины, всегда слишком быстро уступаем. Как только мужчина овладевает нами, он по существу достигает своей цели; после этого он теряет к нам весь интерес; для него это означает конец любовного романа. Но когда мы отдаемся, мы, женщины, думаем, что наше счастье только начинается… Поэтому мы в течение всей нашей жизни заняты поисками любви, поскольку не можем поверить, что начало любви – это ее конец.
Высказав свою точку зрения, она погрузилась в молчание с отсутствующим выражением лица, машинально прижимая к губам жемчужное ожерелье, висевшее на ее шее.
Трепов принимает меня в половине третьего в своем кабинете в Министерстве путей сообщения, которое выходит окнами в Юсуповский сад.
Относительно экономического кризиса он повторяет мне, подкрепляя свои заявления точными цифрами, то, что он говорил мне позавчера вечером в посольстве. Затем с откровенностью, подчас резкой, составляющей одну из черт его характера, он говорит со мной о Союзе и о целях, которые он себе ставит. Он заключает:
– Мы переживаем критический момент. То, что решается в настоящее время между Дунаем и Карпатами, – это исход или, вернее, затяжка войны, потому что исход войны не может… не должен больше вызывать сомнений. Совсем недавно я делал доклад императору, который разрешил мне говорить свободно, и я с удовлетворением убедился, что он согласен со мной относительно необходимости не только поддержать Румынию, но и атаковать серьезно Болгарию, лишь только румынская армия будет немного усилена и обстреляна. Именно на Балканском полуострове, и нигде больше, мы можем надеяться добиться в короткий срок решительного результата. Если нет, война затянется бесконечно… и с каким риском!
Я поздравляю его с тем, что он выражает так решительно идеи, которые я больше месяца защищаю перед Штюрмером.
– Но так как мы беседуем с полной откровенностью, я не скрою от вас, что на меня производят очень неприятное впечатление распространяемые со всех сторон пессимистические слухи. Я тем более огорчен этим, что эта пропаганда явно вдохновляется лицами с высоким общественным и политическим положением.
– Вы намекаете на лиц, требующих окончания войны во что бы то ни стало и возвращения России к системе немецких союзов… Позвольте мне, во-первых, сказать вам, что эти люди безумны. Мир без победы, без полной победы, – это немедленная революция. И именно эти лица были бы ее первыми жертвами… Но мало того: есть воля императора, а эта воля непоколебима, никакое влияние не заставит ее поддаться. Еще только на днях он повторял мне, что никогда не простит императору Вильгельму его оскорбления и вероломства, что он откажется вести переговоры о мире с Гогенцоллернами, что он будет продолжать войну до уничтожения прусской гегемонии.
– В таком случае, почему он вверяет власть господину Штюрмеру, господину Протопопову, которые явно предают его намерения?
– Потому что он слаб… Но он не менее упрям, чем слаб. Это странно, однако это так.
– Это не странно. Психологи объяснят вам, что упрямство – это защитная крепость слабости. Поэтому его теперешнее упорство лишь наполовину успокаивает меня. Зная его характер, будут избегать сталкиваться с ним лицом к лицу, будут действовать за его спиной и без его ведома. В один прекрасный день его поставят перед свершившимся фактом. Тогда он уступит или, точнее, махнет рукой и покорится.
– Нет, нет… Я верю в моего монарха… Но надо иметь мужество говорить ему правду.
Наша беседа продолжается больше часа. Я встаю, чтобы уйти. Но прежде чем дойти до двери, я останавливаюсь у окна перед видом на Юсуповские сады, которые тянутся вдоль дворца министра. Почти стемнело, и идет снег, как будто ночь медленно опускается вместе со снегом во мрак.
После неловкого молчания Трепов подходит ко мне. Потом, как будто приняв смелое решение, он заявляет мне энергично и коротко:
– Через несколько дней я опять увижу императора. Разрешите вы мне передать ему наш разговор?
– Я не только разрешаю, я прошу вас об этом.
– А если он спросит, на каких лиц вы намекаете?
– Вы назовете ему Штюрмера и Протопопова; вы можете прибавить, что если я не могу формулировать против них официально никакого обвинения, я тем не менее убежден, что они враждебны Союзу, служат ему неохотно и готовятся изменить ему.
– Я повторю ему слово в слово… Вы понимаете, как важно всё, что мы сейчас говорили. Могу я рассчитывать, что вы сохраните абсолютную тайну?
– Я вам это обещаю.
– Прощайте… Наша беседа будет иметь, может быть, важные последствия.
– Это зависит от вас… Прощайте!
Не думаю, чтобы среди тайных агентов, которых Германия держит в русском обществе, она имела более активных, более ловких, более влиятельных, чем банкир Манус.