Меня только что навестили граф Сигизмунд Велепольский и граф Собанский. Они возмущены обвинениями в предательстве, которое сейчас во весь голос выдвигают представители крайне правых против поляков. Велепольский заявил мне:
– Ради Бога, подскажите вашему правительству, чтобы оно сделало или сказало бы что-нибудь, чтобы показать полякам, что Франция не бросит их, когда наступит час мира на земле!
Я ответил, что губернии русской Польши будут, бесспорно, отвоеваны, так как император поклялся, что он никогда не подпишет соглашение о мире до тех пор, пока последний вражеский солдат не покинет территорию империи.
– Тогда польский вопрос будет поставлен на действительно практические рельсы. И, конечно, Польша знает, что Франция никогда не бросит ее.
Что же касается того, чтобы Франция «сделала или сказала что-нибудь», то, судя по тому, что сказал мне вчера князь Вяземский, это едва ли было бы своевременным.
Англо-французское наступление на реке Сомма не дало ощутимых результатов, сравнимых с русским наступлением в Галиции, но, несмотря на это, оно было весьма продуктивным. В период между 1 июля и 1 ноября союзные войска взяли в плен 71 500 солдат, 1500 офицеров, захватили 300 орудий и 1000 пулеметов.
Провозгласив автономию Польши под правлением новой династии, тевтонские императоры болезненно затронули чувство русского национализма, которое по-прежнему весьма ощутимо. Особенно сильно это проявилось в Москве и в Киеве.
Поэтому правительство решило заявить протест против манифеста от 5 ноября.
Штюрмер зачитал мне подготовленный проект текста протеста. Я нашел его бесцветным и вялым.
– Недостаточно просто высказать протест против подобного документа; необходимо аннулировать его, объявить недействительным.
– Да, возможно, это было бы лучше.
– Это просто необходимо.
Верный своей обычной тактике всегда стремиться избегать тягостного для него нажима, он обещал мне выразить текст своего протеста более сильными выражениями.
В этот момент вошел Бьюкенен.
Он зачитал нам телеграмму английского МИДа, информировавшую его о том, что британское правительство настроено опубликовать текст соглашения о Константинополе, как только русское правительстве посчитает подобную публикацию желательной и своевременной. Он добавил, что ему предложено согласовать со мной этот вопрос – тогда и в том случае, когда и если я получу необходимые инструкции.
Так как я еще не получил этих инструкций, то я мог принять участие в последовавшей затем беседе между всеми ее тремя собеседниками исключительно в личном и не официальном плане. Это дало мне возможность более свободно расспрашивать Штюрмера и излагать собственную точку зрения.
Прежде всего, я откровенно заявил, что ослабление национального духа в России и интриги германофильских кругов вызывают у меня большое опасение. При этом я привел некоторые факты. Штюрмер не стал их оспаривать, ограничившись тем, что приуменьшал их значение. Бьюкенен меня поддерживал. Вывод, который я сделал, заключался в том, что если правительство не предпримет немедленных шагов, направленных на ослабление всеобщей депрессии и эпидемии апатии, пессимизма и вялости, то дела пойдут чем дальше, тем хуже.
– Вы вновь окажетесь лицом к лицу с ситуацией ужасных дней 1905 года. Вы прямиком пойдете навстречу революции!
Штюрмер принялся как-то невнятно оправдываться. Было очевидно, что он испытывает неловкость от того, что беседа приняла острый характер. Он попеременно бросал на нас с Бьюкененом свой уклончивый и беспомощный взгляд, который иногда придавал его лукавому лицу карикатурное выражение подлости, малодушия и коварства. Наконец он заявил:
– Самой вдохновляющей вещью для нашего народа стала бы уверенность в том, что после войны мы получим Константинополь… Буквально на днях его величество сказал мне об этом.
Бьюкенен заметил, что телеграмма, которую он только что зачитал нам, полностью соответствует мысли императора. Бьюкенен надеется, что французское правительство также согласится опубликовать текст соглашения о Константинополе.
– Предполагаю, что оно согласится, – подтвердил я, – и надеюсь на это. Для большей уверенности в этом я направлю на этот счет телеграмму. Но не могу не предвидеть определенных возражений. Не застанет ли публикация текста нашего соглашения врасплох общественное мнение во Франции и даже приведет его в замешательство? Не станет ли оно настаивать на дополнительном разъяснении? Не захочет ли оно узнать, какова будет доля Франции при дележе этих восточных трофеев, из которых Россия получит весьма жирный кусок? Я должен подождать, чтобы узнать, что думает по этому поводу господин Бриан…