Пуля оторвала мне крошечный кусочек правого уха, а я грохнулся на лестнице, потому что испугался, что папа принял меня за грабителя и хочет убить; и он зажег лампу, а Сью и Бесс закрылись у себя и вопили; а мама стала спускаться, потому что у меня совсем заплетались ноги, и как закричит:
— О, Господи, это милый маленький Жоржи! О, дитя мое, дитя мое!
Папа так стонал, что можно было подумать, это его ранило. Мама увидела кровь на моем лице и говорит:
— Он убит.
Но я бы только ранен, как будто я был солдатом; я подскочил и сказал, что меня только ранило; тогда с мамой сделалась истерика. Что за жизнь!
Мое ухо обложили ватой; спать я лег только на рассвете. Бетти принесла мне завтрак, но я стойко держался и ничего не сказал о сюрпризе на вечеринке.
Мама очень плакала, когда пришла посмотреть, как у меня дела. Я упросил ее разрешить мне встать. Когда я оделся, то пошел к судье Беллу, спросил, дома ли мисс Энн, и сказал ей, что сегодня вечером у нас будет большая вечеринка, так что ее ждет такой сюрприз, какого она еще не видела. Она засмеялась и сказала, что хотела бы прийти. Ей понравилось, что я это ей сказал, потому что до сегодняшнего дня она еще никому не позволяла себя обнять; прикрывала покрывалом подушку и прятала под ней свои девчачьи фантики.
Тогда я пошел и пригласил мисс Таккер — она как раз приехала на днях; и Джонни Гилла, который работал на железной дороге и остался там без ноги, и вдову Юбисон, которая любит пропустить стаканчик шерри у нас на кухне; и двух девочек Грин, которые зарабатывали шитьем, — и еще много всякого народу, как говорится в Новом Завете, тоже спрашивали, когда у нас вечеринка. Они были очень рады и обещали быть; а я за весь день ни словом не проболтался.
Те люди, которых я пригласил, пришли рано, раньше всех. Судья Белл их увидел и решил, что над ним нагло пошутили при исполнении служебных обязанностей. Мисс Энн тоже обозлилась до безумия и ушла. Зато осталось пирожные, и крем, и еще была музыка, и все, кто пришел к нам, очень весело провели время.
Папа ужасно расстроился, потому что они с судьей были друзьями. Он удивлялся, кто это сделал. Но я думал, какая жалость, что несчастные бедняки ушли без пирожных и сэндвичей. Я думаю, кто-то сказал папе, что это сделал Жоржи, потому что он смотрел на мое убежище, и обнаружил бы меня, если бы луна светила достаточно ярко, чтобы меня можно было увидеть.
На заднем дворе была странная кошка: белая с черным. Я позвал: «кис-кис-кис», но она убежала. От нее так странно запахло, что я не мог выдержать, и вернулся в дом.
Все шли в столовую освежиться, и я тоже пошел. Но они подняли такой крик, как будто я был диким зверем. «О, уходи! Уходи!». Дамы закрывали лица носовыми платками, как если бы их мучила зубная боль. Папа схватил меня за плечи и потащил в конюшню, где посадил меня на кучу соломы и велел оставаться здесь, пока вечеринка не кончится.
Какая ужасающая тухлятина! Я слышал, как в доме играет музыка, и не мог даже получить что-нибудь на ужин; было темно и холодно, и так пахло, что я чуть не помер.
Через некоторое время пришла Бетти с большим куском пирога. В открытую дверь проник лунный свет, так что я видел, кто там.
— Милая Бетти, я здесь! — сказал я, увидев, что это она.
— Ой, — сказала она, — Жоржи, здесь так темно, что я не могла найти тебя под самым носом! — и стала смеяться.
Но я не рассердился, потому что это было очень заботливо с ее стороны — принести мне поесть в это ужасное место.
Я попросил ее остаться со мной, но она была слишком занята. Она сказала, что принесет мой другой костюм, как только у нее будет время. Она принесла его примерно через полчаса, а когда я его надел, сказала, чтобы я шел в дом.
Бетти отличная девушка, я люблю ее больше, чем Лили. Я вернулся перед тем, как все ушли.
— Ты не должен был возиться с этой странной кошкой, Жоржи, — сказал доктор Мур.
Они все приставали с вопросами. Мистер Дженнингс хотел знать, я ли это сунул свой носовой платок в букет Бесс. А папа сурово сказал:
— Жоржи, это ты сказал этому сброду, чтобы они шли к судье Беллу?
Именно тогда, прежде, чем я смог ответить, снаружи началась ужасающая какофония — старые оловянные кастрюли и барабаны, и рожки, и свистки — они кого угодно могли довести до смерти. Все смотрели на меня, как будто только на мне могла лежать вина за преступление.
— Что там опять стряслось? — вскричала мама.
— Я не знаю, мама, я думаю, что это парад, разве нет?
Понимаешь, дорогой дневник, я обещал нескольким парням со станции сидра с пирожными, если они пойдут к судье Беллу с серенадой Вечеринки-с-Сюрпризом, про которую они узнали, что это у нас, и вот пришли. Вы никогда не слышали такого бедлама, какой они издавали — их была, по крайней мере, дюжина!
