Шишка на моей голове понемногу проходит. Доктор Мур говорит, что завтра я уже смогу выйти. Теперь прекрасная погода, чтобы ездить на санках, снегу на фут глубины, все мальчики и девочки развлекаются и колокольчики звенят.
Дорогой дневник, прощай, я должен ехать. Мой чемодан уложен, Бетти и мама плакали так, что глаза у них покраснели. Я должен ехать в школу, быть может, за сто миль отсюда! В письме сказано:
«Здоровый приют в деревне для мальчиков. Умеренные условия, хорошая пища, добросовестное преподавание».
Я жалею тех, к кому еду, потому что я такое чудовище, что мои сестры взбешены. Отец говорит, что я вредный человек, такой вредный, какого еще не бывало, но Бетти говорит, что это просто стыд и срам посылать одинокого мальчика в пансион.
Вот из-за чего весь сыр-бор загорелся.
Наступил Новый год. Но гости не приходили, девочки были уже вне себя от ожиданья. Много молодых людей проходило мимо, некоторые подходили к нашим воротам, но не входили, потому что к ручке звонка я привесил корзину для визитных карточек[30], чтобы избавить сестер от хлопот.
Вечером Бесс схватила меня за плечо и сказала:
— Жоржи Гаккетт, ты опять что-нибудь напроказил? Посмотри мне прямо в глаза и скажи. Что ты сделал?
Я посмотрел ей прямо в глаза.
— Я ничего не сделал, только избавил вас от беспокойства принимать гостей.
— Что ты наделал? — повторила она и стала меня трясти — все сильнее и сильнее.
— Я только написал несколько слов и отнес в редакцию газеты, как это делают другие люди, когда хотят объявить о чем нибудь.
Бесс схватила вчерашнюю газету, быстро пробежала ее глазами и дошла, наконец, до отдела объявлений, где было напечатано:
«Всем, кого это касается. Девицы Гаккет в день Нового года не будут дома, потому что здоровье их очень слабо, у них постоянно болит бок, когда они надевают новые платья; устраивать тонкие завтраки очень неудобно, все очень дорого, расходы не окупаются, потому что молодые люди вообще очень мелко плавают[31]. Сюзи Гаккетт, Бесс Гаккетт.»
Сюзи смотрела Бесс через плечо: обе были красны, как огонь, потом побледнели, как мел, и сели разом, как по команде. Было так тихо, как ночью.
На улице радостно звенели колокольчики, и молодые люди весело проходили мимо нашего дома.
— Жоржи, с этой минуты я отрекаюсь от тебя! — проговорила, наконец, Сюзи. — Это уж слишком, это уж слишком! Я никогда не осмелюсь поднять голову! Это — последняя капля!
Насколько я мог судить, нигде ничего не капало. Почему они не понимают, что я просто хотел избавить моих сестер от скучных визитов? Девочки очень неблагодарны, они не заслуживают, чтобы их маленький братец их любил и свои собственные двадцать восемь центов истратил на объявление в газете. Я думал, что если молодые люди не придут, то я получу кучу пирожных, конфет и все, что они съели бы, если бы пришли, достанется мне. Вместо того меня прогнали и велели оставаться наверху.
Новый год был самым длинным днем в моей жизни; если бы не вошла в мою комнату кошка, я бы, кажется, с ума сошел. Кошки не твердят мальчикам постоянно, что они нестерпимы, и я подозреваю, что мисс Бесс будет очень удивлена, когда раскроет шляпную картонку, чтобы надеть свою новую шляпу, а оттуда вдруг выскочит кошка — я вчера посадил ее туда. Итак, еще раз прости. Я постараюсь хорошо вести себя в школе. Я обещал маме не делать ей сраму, если смогу. Я сунул в карман свою белку — никто не знает, что я беру ее с собой. Хотел бы я знать, будут ли мальчики смеяться, если я посажу ее на стол в первый же раз, как приду завтракать.
Ах, каким одиноким я себя чувствую! Старик пассажир рядом со мной спит крепко. Интересно бы знать, вскочит ли он, если я уколю его иголкой, и упадут ли у него очки?
Какое ужасное чувство — тоска по дому! Прошлую ночь я долго, долго не спал — более получаса! Я один здесь — бедный маленький мальчик, изгнанный из дому, такой больной и усталый; мне не понравился даже имбирный хлеб, который дали здесь нам на ужин. О, мама, пришли сюда кого-нибудь и вели взять домой твоего маленького Жоржи!
Мне слишком обидно слышать, как профессор Питкинс отзывается о моем чтении по складам. Я не выношу рубленой говядины и овсяной каши, которую дают нам на завтрак. Я не выношу насмешек больших мальчуганов. Кажется, они думают, что у маленького мальчика столько же чувства, сколько у жабы. Жабе можно отрезать голову — ей это нипочем. Это, должно быть, очень смешно — только сначала нужно ее поймать.
«С особенной заботливостью относятся к маленьким ученикам» — говорилось в объявлении школы.
